Вандербуль бежит за горизонт
Шрифт:
— Ты, кажется, не так ему объяснил. Ты бы ему сказал, что этот человек пьяница и бездельник. Что ноги он потерял… ну, попав под трамвай, что ли.
— Я этого не знаю, — ответил отец. — Ну, успокойся.
«Зачем меня мыли мылом, — думал Вандербуль. — Я ведь вчера купался». Светофор с перекрестка бросал в потолок зеленые, желтые, красные вспышки. Вандербуль смотрел на них, пока ему не стало казаться, что он идет по зеленым, желтым и красным плитам. А вокруг никого. Только жужжат пули и ранят его одна за другой.
На
— Уберешь со стола и отправляйся гулять. За тобой тетя Лида закроет. Только гуляй во дворе, на улице ветер.
— Ладно, — сказал Вандербуль.
Он убрал со стола. Застегнул пальто на все пуговицы. Соседка тетя Лида осмотрела его и выпустила гулять.
Ребята играли в трехцветный мяч. Он постоял, посмотрел на игру.
— Я тоже придумала себе новое имя, — сказала ему девчонка в оранжевой шапке. — Я буду Люциндра. Есть в деревне такая трава, от нее медом пахнет.
Вандербуля тянуло на улицу.
На горбатый мост, как и вчера, вползали трамваи. Они казались равнодушными и покорными.
Ветер выстроил над домами свой белокрылый флот. Ветер проводил большие маневры. Флотилии облаков шли одна за другой, скрывались за горизонтом крыш, унылым и близким.
На набережной Крюкова канала было пустынно. Вандербуль двинулся вдоль решетки. Вскоре он вышел к Морскому собору. Почему его называют Морским, может, за голубую с белым окраску? Соборная колокольня стояла отдельно, светила золотым шпилем, как навечно зажженная свечка.
Неподалеку от паперти сидел инвалид. Вместо пиджака на нем была синяя матросская рубаха, на ногах — брюки клеш. Черные тихие старушки кидали монеты в мятую бескозырку.
— Большое вам спасибо, мамаши, от искалеченного войной моряка, — говорил инвалид.
«Может быть, одну половину войны он был танкистом, другую — был моряком», — подумалось Вандербулю. Вандербуль хотел подойти к инвалиду, поздороваться, но его опередил медленный милицейский майор.
— Ты опять за свое, — сказал майор инвалиду. — Тебя ведь выслали.
Нищий улыбнулся бесстрашно.
— Я в отпуске, гражданин начальник. Могу документ предъявить.
Майор посмотрел документы.
— Ты что же, не нашел отпуску лучшего применения?
— К старому делу тянет, — инвалид поднялся, сунул под мышку костыль. Увидел Вандербуля. — А тебе чего надо? Чего ты за мной ходишь? — Он повернулся к майору и закричал, словно майор был в чем-то перед ним виноват: — Ордена ему подавай! А я во время войны был вот таким шкетом, мальчиком был. — Нищий сильным рывком оттянул книзу ворот тельняшки. — Вот, вся грудь в орденах. Обхохочешься…
На заросшей груди были выколоты бабочки, и среди этих бабочек синело мешковатое
— Нет у него орденов, — холодно сказал майор. — Идите. Прикройте пейзаж.
Нищий поправил тельняшку. Пошел не оглядываясь. Майор тоже пошел мимо черных сердитых старушек.
Вандербуль прислонился лбом к холодной решетке соборного сада и долго стоял так. Ему казалось, что все люди, которые идут по улице, смеются над ним и чему-то радуются.
Дома Вандербуль отыскал мягкую резинку, которая называется клячкой. Резинка вобрала в себя графит, но даже стертый рисунок был отчетливо виден. Он был выдавлен на стене. Вандербуль сбил его молотком и даже не убрал с пола известку.
Возраст выносливых и терпеливых
Снова была весна.
С разноцветными тучами — фиолетовыми, красно-бурыми, цвета стального и цвета меди.
Город весной беззащитен. Город прикрывает прорехи афишами. А весна льет дожди. Иногда, растолкав тучи, она показывает небо, синее и блестящее. Небо пахнет холодным ветром.
Во дворе перемены. Песочником, качелями и трехцветными лакированными мячами завладели другие ребята. Гремя погремушками, гремя в барабаны, на все голоса орущие, лезут они из каждой парадной. Они наступают. Они вытеснили Вандербуля и его ровесников. Они завладели двором.
Четыре года прошло с той весны. Генька, Лешка-Хвальба. Шурик-Простокваша, девчонка Люциндра и Вандербуль сидели на трансформаторной будке. Они морщили лбы, сосредотачиваясь на единой высокой мысли. Выпячивали подбородки, отяжелевшие от несгибаемой воли. Они говорили:
— Геракл — это сила.
— Чапаев… Чапаев тоже будь здоров. Тоже может.
Ромул основал Рим, когда ему было всего двадцать лет. Князь Александр в двадцать лет уже стал Александром Невским. Двадцать лет — это возраст героев. Десять лет — это возраст отважных, выносливых и терпеливых.
Генька, у которого не было клички, дергал носом и кривился.
— Асфальтом воняет, — сказал он, чихнув. — А мне вчера зуб выдрали.
Люциндра скосила на него глаза, отворила рот и засунула туда палец.
— Во, во, и во… Мне их сколько вырвали.
— Тебе молочные рвали. Молочный зуб в мясе сидит. Настоящий — прямо из кости растет. Иногда даже челюсть лопается, когда настоящий рвут. Я видел, как один военный упал в обморок, когда ему зуб выдернули. Подполковник — вся грудь в орденах.
— Я бы не упал. Я еще и не такое терпел, — самозабвенно похвастал Лешка-Хвальба.
— А ты попробуй, — сказала Люциндра.
— Нашла дурака.
Вандербуль глядел в Лешкины выпуклые глаза. Что-то затвердевало у него внутри. Все предметы во дворе стали вдруг мельче, отчетливее, они как будто слегка отодвинулись. И Лешка отодвинулся, и Люциндра. В глазах Люциндры отражаются Генька и Шурик. Руки у Вандербуля стали легкими и горячими. Такими горячими, что защипало ладони.
— Я вырву, — сказал Вандербуль.