Вампир Арман
Шрифт:
Я в это не верил, но изменить расписание мне не позволили. Я учился, как мне велели.
Должен сказать, что Мастер обладал многими способностями, которых я не имел, но он уверял, что они разовьются со временем. Он мог разжечь огонь силой мысли, но только при оптимальных условиях – то есть он мог воспламенить уже просмоленный факел. Он мог без усилий и быстро забраться на крышу любого здания, лишь небрежно цепляясь руками за подоконники, подталкивая себя наверх стремительными грациозными движениями, и мог заплыть в любые морские глубины.
Естественно, его вампирские зрение и слух были гораздо острее и сильнее
Но величайшим его умением, которым не обладал я, была способность подниматься в воздух и с быстротой молнии преодолевать огромные расстояния. Ее он демонстрировал мне много раз, но практически всегда, поднимая меня и унося с собой, он заставлял меня закрыть лицо и силой опускал мою голову, чтобы я не видел, куда мы направляемся и каким образом.
Почему он так скрытен относительно этой способности, я понять не мог. Наконец, как-то ночью, когда он отказался перенести нас на остров Лидо, чтобы посмотреть ночную церемонию с фейерверками и освещенными факелами кораблями, я настоял, чтобы он ответил на мой вопрос.
– Это пугающая сила, – холодно сказал он. – Отрываться от земли страшно. На раннем этапе не обходится без ошибок и катастроф. С приобретением мастерства, умения подниматься в верхние слои атмосферы не только тело, но и душу пробирает дрожь. Эта способность не просто противоестественна, она сверхъестественна. – Я видел, что разговор причиняет ему боль. Он покачал головой. – Это единственный талант, который кажется абсолютно нечеловеческим. Я не могу научиться у смертных, как его лучше использовать. Во всех других отношениях мои учителя – люди. Моя школа – человеческое сердце. Здесь же все иначе. Я становлюсь магом. Я становлюсь колдуном, чародеем. Эта сила соблазнительна, она способна любого превратить в своего раба.
– Но каким образом? – спросил я.
Он оказался в затруднении. Ему не хотелось даже говорить об этом и в конце концов он все же потерял терпение.
– Когда-нибудь, Амадео, ты меня замучаешь своими вопросами. Ты спрашиваешь и спрашиваешь, как будто я обязан тебя опекать. Поверь мне, это не так.
– Мастер, ты меня создал, ты настаиваешь на моем послушании. Разве я стал бы читать «Историю моих бедствий»
Абеляра или труды Дунса Скота из Оксфордского университета, если бы ты не заставлял? – Я остановился. Я вспомнил своего отца и то, как я без конца осыпал его ядовитыми словами и оскорблениями.
Я был обескуражен.
– Мастер, – сказал я, – просто объясни мне.
Он сделал жест, как бы говоря: «Неужели ты действительно думаешь, что все так просто?»
– Хорошо, – продолжил он. – Дело обстоит так. Я могу подняться очень высоко в воздух, я могу двигаться очень быстро. Я не часто могу проникнуть сквозь облака. Как правило, они плывут надо мной. Но я передвигаюсь так быстро, что мир превращается в нечеткое пятно. Приземлившись, я оказываюсь в странных местах. Пойми, несмотря на волшебство, это глубоко неприятная способность, доставляющая много беспокойства. Иногда, после того как использую эту силу, я теряюсь, утрачиваю почву под ногами, уверенность в своих целях
Я действительно не понимал.
Но очень скоро он сам пожелал, чтобы мы предприняли более длительное путешествие, чем те, что совершали раньше. Это было делом нескольких часов, но, к моему полному изумлению, между заходом солнца и ранним вечером мы добрались до далекой Флоренции.
Там, очутившись в мире, разительно отличающемся от мира Венеции, тихо пройдясь рядом с итальянцами совершенно другой породы, я впервые понял, о чем он говорил.
Понимаешь, я и раньше видел Флоренцию, путешествуя с группой друзей в качестве смертного ученика Мариуса. Но мои беглые наблюдения не шли в сравнение с тем, что я увидел, став вампиром.
Однако на дворе стояла ночь. В городе уже пробили вечерний звон. И камни Флоренции выглядели темнее, неряшливее, они напоминали крепость, улицы были узкими и мрачными, так как их не освещали фосфоресцирующие полоски воды, как у нас. Во флорентийских дворцах отсутствовали экстравагантные мавританские орнаменты, свойственные венецианским домам, фантастические отполированные каменные фасады. Они скрывали свой блеск внутри, что чаще встречалось в итальянских городах. Но Флоренция была богата, густо населена и полна радовавших глаз чудес.
В конце концов, это же была Флоренция, столица владений человека, которого прозвали Лоренцо Великолепным, – неотразимой личности, доминирующей на копии великой фрески, сделанной Мариусом, которую я увидел в ночь моего рождения во Тьму, человека, умершего всего за несколько лет до описываемых мною событий.
Мы обнаружили, что, невзирая на темноту, на улицах полно народа, что группы мужчин и женщин прогуливаются по мощеным тротуарам, что над площадью Синьории, одной из главнейших в городе, нависла зловеще нетерпеливая атмосфера.
В тот день состоялась казнь – едва ли из ряда вон выходящее событие во Флоренции, да и в Венеции, если уж на то пошло. Это было сожжение. Хотя до наступления ночи все следы костра были убраны, я почувствовал запах дров и горелой плоти.
Я испытывал природное отвращение к подобным вещам, что, кстати, свойственно не каждому, и осторожно пробирался к месту событий, не желая, чтобы мое обостренное восприятие было потрясено каким-нибудь жутким свидетельством жестокости.
Мариус всегда советовал нам, мальчикам, не «наслаждаться» такими зрелищами, а мысленно ставить себя в положение жертвы, чтобы таким образом иметь возможность максимально осознать весь ужас увиденного.
Как ты знаешь из истории, люди, присутствовавшие на казнях, часто вели себя безжалостно и неуправляемо, а иногда даже издевались над жертвой – думаю, из страха.
Мы, ученики Мариуса, всегда находили ужасно сложным мысленно разделять участь повешенного или сожженного. Короче говоря, он отнял у нас радость забавы.
Конечно, поскольку эти ритуалы совершались практически всегда днем, сам Мариус никогда на них не присутствовал.
И теперь, когда мы вошли на огромную площадь Синьории, я увидел, что его раздражает тонкая пелена пепла, все еще витавшего в воздухе, и коробит от мерзких запахов.