Вахмистр

Фиттер Марк

Тот коротко кивнул, принимая задачу как должное, — человек он военный, лишних слов не любит.

— Нам бы трубу подзорную, морскую, — мечтательно проговорил Алексеев, поправляя на плече винтовку. — Сказывают, у господ офицеров на флоте трубы такие, что до самого края света видать. Взобрались бы на маковку горы, глянули бы разом на все точки — вот бы житье настало!

— Мечтать не вредно, полезно — языком на морозе не трепать, — оборвал я его. — Двинули!

Я первым шагнул в целину, прокладывая тропку. Идти было споро: чем выше забирались, тем меньше снег забивал сапоги, зато ветер завывал всё яростнее. Холодный воздух, точно тяжелая волна, скатывался с вершины,

набирая силу по крутизне склона. Лесок здесь стоял жиденький, чахлый, и пронизывало нас насквозь — дуло не хуже, чем через частокол дырявый. Впереди ждала гора, а что за ней — тайна, которую мы должны были вырвать у судьбы.

Пришлось обмотать лицо тряпками, коих у нас после визита к одной даме припасено было с избытком. Уж и не упомнит она, должно быть, каких цветов были те платья, что мы, негодяи-казаки, пустили на шарфы. Пока дождешься казенного обмундирования — зима сменится весной, а тут просто, сердито, да и тепло. Ну, пусть розоватого отлива — невелика беда! Под ветром, что швыряет пригоршни снежной крупы в глаза, не разберешь: все вокруг белым-бело, и сами мы, в бекешах своих, давно превратились в призраков, занесенных метелью. Только мех на плечах пожелтел да обледенел, отяжелев от стужи.

Шли ходко, молча, норовя шаг в шаг. Лишь ветер заунывно выл в распадках, да изредка похрустывал под сапогами наст. Винтовки берегли, несли их стволами книзу, чтобы снежная пыль ненароком в канал не попала, а затворы в перчатках грели. Знамо дело, винтовка — не барышня кисейная, выдюжит, а ну как осечка в самый горячий момент? Тут расстояния нешуточные, из револьвера не достанешь, а в бою времени на чистку механизма не отпущено. Глупо будет помереть из-за того, что в стволе льдинка застряла.

А глупость на войне — первая погибель. Молодые да неопытные по глупости своей и кладут головы в первом же деле. Вслед за ней идет самоуверенность, а та уж косит ветеранов, да дураков-романтиков, что мнят себя героями лубочных романов. Таких в каждом отделении — десяток, у каждого в голове подвиги расписаны на годы вперед, а биографии трагические — хоть сейчас в газеты отдавай.

Японцев же погубила беспечность. Еще издали учуял я дух похлебки — густой, пряный, с явным привкусом рыбы и острых восточных специй. Специи те — вещь коварная, запах их на триста саженей в морозном воздухе стелется, а тут еще и ветер удачно дул прямо по склону. Так мы их, кашеваров недорезанных, и выследили. Я двумя короткими жестами отдал приказ: казачатам разойтись, взять стоянку в клещи. Рассредоточились мы саженей по пятьдесят, к вершине крадемся, винтовки наперевес, каждый мускул — как струна. Но стрелять не пришлось.

Картина вышла до того нелепая, что я едва удержался, чтоб не сплюнуть. Солдатики ихние — у костра, а вокруг — ни дозора, ни часового, будто и не на войне вовсе, а на пикнике в мирное время. Сидят, миски на коленях держат, ложками скребут, переговариваются о чем-то своем, лапшу из мисок хлебают. Точно приглашение нам выписали: подходи, мол, берите голыми руками.

Десяток молодцов у костра, да двое чуть в сторонке — эти за склоном приглядывали, как раз с той стороны, откуда, по разумению ихнему, мы на шагоходах должны были нагрянуть. А вышло по-нашему: зашли мы к ним с фланга, как снег на голову. Я вышел первым из тени елей, голос мой в морозной тиши прозвучал гулко, по-хозяйски:

— Здорово дневали, господа хорошие! — я неспешно приблизился на пятнадцать шагов. — Руки вверх, коли жизнь мила!

Те двое, что в карауле стояли, дернулись было к оружию, да не успели — из-за елок Сашка вырос, как из земли, винтовку вскинул. Вмиг сбили мы всю

их компанию в одну кучу у костра. Пока двое моих казаков оружие наготове держали, третий принялся пленных вязать. Петруха наш в их наречии кое-что смыслил, так что быстро донес до них простую истину: рыпаться — себе дороже. Мы, мол, не из благородных, в игрушки «рыцарские» не играем. Кинжал под ребро пустим, провернем, а после доложим, что так и нашли — с распоротым брюхом. Мол, не сдюжил самурай, осознав, что против матушки-России пошел, вот и решился на харакири от страха.

— Гляди-ка, Семеныч, а это что за диковина? — я принялся ворошить трофеи.

Набралось изрядно: дюжина винтовок, пара револьверов, штык-ножи, да нож один, особый. Такие я у офицеров примечал, но сколько ни пытали — никто из солдат не признается, чья это вещь, притворяются дурачками. Но взгляд мой зацепился не за сталь, а за тубус — ладный такой, кожей обшитый, в каких обычно карты да схемы важные возят. Только вот внутри не бумага оказалась. Лежал там снаряд, да не простой: гильза длинная, в чехле сидит плотно, сработана добротно, не чета обычной укупорке. Калибр странный — в десять сантиметров будет, с пол-ладони моей, да в длину — ладоней четыре. Сбоку на чехле кармашек маленький, а в нем — рычажок железный.

Я, для острастки, по сторонам огляделся, тубус на локоть подхватил да направил прямо на кучку узкоглазых. Те вроде виду не подали, сидят, головы опустив, а та парочка, что в карауле стояла, аж побелела — затряслись, как в лихорадке. Видать, знают они, что за зверь в этой трубке схоронен, и не сомневаются, что штука эта стрельнуть может — да так, что мало не покажется.

Повертел я этот снаряд, поглядел на него внимательней, да и разгадал загадку. На резьбе крышки, коль ее скрутить, — пропилы аккуратные. Чисто мушка! А целик — на самой антабке, за которую ремень крепится. Ежели ремень натянуть потуже, то, считай, и прицел готов: глаз, целик, мушка — всё в одну линию. А карманчик сбоку — стало быть, спуск, рычаг пусковой. Тяжелая штука, килограммов десять, не меньше. Архаика, конечно, дремучая, но до чего занятно! Будь у меня таких хоть с пяток, я бы без раздумий опробовал, а так — приберегу, за спину закинул, пусть до лучших времен побудет.

Тут и к гадалке ходить не надо: выдумали «узкоглазые» супротив наших шагоходов такую вот «карманную артиллерию». Способ, видать, такой: подбежит японец к нашей машине, метров на десять подкрадется, вскинет тубус на плечо да шандарахнет в упор. Надаль не прицелишься — больно уж примитивно сработано, с топором да молотком, видать, на коленке клепали. Дешево, сердито, да только солдатик этот — одноразовый. Стенки у трубы тонкие, как жесть, давление пороховых газов не выдержат, разлетятся, да и стрелка самого, небось, огнем охлестнет так, что мало не покажется. Либо не разумеют японцы прочности металла, либо в свою исключительность верят, либо жизнь людскую ни в грош не ставят — всё едино, расходный материал они у них.

К назначенному сроку из-за кромки леса показался наш шагоход. Щербак правил мастерски, приземлил машину прямо у костра, аккурат когда мы с казаками похлебку доели. Пленников же наших, чтоб дурью не маялись да побега не замыслили, мы уложили мордами в снег, портки верхние спустили до самых лодыжек. Руки-то связаны, а со спущенными штанами по сугробам не больно-то побегаешь, не то что через забор сиганешь. Порядок у нас простой: двое отдыхают, один бдит, а супостат — в снегу да в узде.

— Бесчеловечно как-то, — недовольно проворчал технарь, глядя на то, как Сашка, не терпящий возражений, охаживает пленного прикладом по пояснице.