Вахмистр
Шрифт:
— Гриня! — прокричал он, стараясь пересилить вой метели. — Ты там, живой ещё? Не сдуло тебя, окаянного, с брони?
— Вашими молитвами, господин поручик, — усмехнулся я, потирая онемевшие щеки. — Но лицо-то моё, кажется, снегом прожгло до самой кости. Скоро ли до японских позиций? А то вместо славных бойцов привезете вы к месту назначения одни сосульки, что лишь звенят на ветру.
— А вот тут, дружище, незадача вышла… Кажись, проскочили мы линию-то, — отозвался Щербак. Он выбрался из кабины целиком и, воздев ладонь, окутал её ровным магическим пламенем, подсветив развернутую карту.
Я взглянул
То, что мы проскочили столь опасное место на полном ходу и без единого выстрела — чистая удача, а не расчет. Просто Господь миловал, не свел с обозниками да дозорными разъездами. Да и маршрут мы проложили в обход известных неприятельских лежбищ: к поселениям близко не приближались, лишь изредка завидев вдали тусклые огни домов, до которых было добрых две версты. Теперь же встал вопрос, где голову преклонить да дух перевести.
— Изначально я чаял укрыться на пятьсот пятой высоте, — задумчиво пробормотал Щербак, водя пальцем по карте, где красными чернилами были помечены возможные точки для нашего телеграфного узла. — Место там видное, сподручное для связи. Да только чует мое сердце: ежели план наш, упаси Боже, попадет в руки япошкам — а они, зная их пронырливую разведку, своего не упустят, — то станут нас там искать, ежели не встречать с почестями. Придется поискать приют понадежнее.
— А скажи на милость, поручик, — я ткнул пальцем в помятую карту, — нам позарез нужно следовать лишь тем отметкам, что штабные стратеги начертили? Мне, признаться, вот эта высотка по душе — четыреста двенадцатая. Она меж трех их потенциальных точек лежит, а до ближайшего селения — пять верст в низине. Мы оттуда, как с ладони, всю округу просматривать будем. А случись что — на склон подадимся, там и укрытие, и отстреливаться сподручнее: снизу гранату не докинут, да и прямой наводкой не возьмут.
Щербак тяжко вздохнул, сворачивая пергамент и пряча его в планшет:
— Хм… И то верно. Чего же её в штабе не приметили? Нет, Гриня, тут дело нечисто.
— Да что там «нечисто»! — я пренебрежительно хмыкнул, кутаясь в бекешу. — В командовании — люди те же, что и мы, только мундиры на них расшиты побогаче, а ума, небось, столько же, если не меньше. Выбрали точки те лишь потому, что цифирьки к пяти сотням ближе. Им же как кажется: чем выше залез, тем дальше увидишь. Вероятно, и с твоей «эфирной» связью у них логика такая же. Нет, поручик, идем к четыреста двенадцатой. Там разобьем времянку, скинем лишний груз, оставим два экипажа — один на отдых, другой на дежурство. А сами на твоем «связном» Скоморохе совершим вояж: проскочим первую точку, третью, а до второй — пешим порядком, скрытно.
Щербак окинул меня изумленным взглядом:
—
— Иди ты в пень со своими науками! — рыкнул я, подталкивая его в сторону кабины. — Рычагами своими лучше работай, а то холод стоит собачий, а мы тут стоим, всеми ветрами продуваемые. Давно бы уже на привал встали да хоть огонек скрытый развели, чтоб кости согреть, а ты всё «учиться, учиться»…
Мои доводы поручику по душе пришлись, и он, не мешкая, захлопнул дверцу — «Скоморох» наш, взревев, устремился к намеченной сопке. Но, как говаривал старый фельдфебель, гладко было на бумаге, да забыли про овраги: едва до цели оставалось верст восемь, как наткнулись мы на разъезд.
Конный патруль, пятеро всадников. Только завидев снопы света наших прожекторов, один из них, видно, самый расторопный, вмиг пришпорил коня, намереваясь бежать, да не тут-то было. Очередь из автопушки нагнала его в два счета, порвав на кровавые лоскуты и скакуна, и тощенького солдатика, что вжался в конскую гриву. Остальные четверо, почуяв недоброе, бросились врассыпную, надеясь укрыться в чащобе, но на линию огня уже вышли второй и третий шагоходы. Пара коротких очередей — и на дороге не осталось ничего, кроме бездыханных тел.
Дозор мы положили в одночасье. Едва сблизились, мы с Алексеевым спрыгнули на промерзшую землю, дабы по-солдатски поглядеть, что осталось от супостата. Сказать, что картина была неприглядной — ничего не сказать: из-за жуткой рванины от снарядов мы с трудом могли насчитать семь лошадиных туш да четыре с половиной человеческих тела. Будь меж нами знаток высшей математики, он бы из этого кровавого месива запросто вывел многочлен, а при должной сноровке — собрал бы из останков одного изрядного кентавра.
Оружие да патроны брать не стали: лишний груз — лишняя обуза. Поснимали лишь затворы с винтовок, да порылись в пожитках, чая найти что-то ценное. Увы, напрасный труд: кроме простенькой, едва понятной схематичной карты, при дозорных ничего не оказалось. Ни тайных паролей, ни маршрутов — словом, ничего, что могло бы пролить свет на планы японцев.
— Видать, из местного ополчения набраны, — хмыкнул Сашка, с размаху швырнув затвор винтовки подальше в поле, в сугробы. — Вон, глянь: обмотки-то у всех разные. Кто в армейские затянут, а кто, видать, что под руку попалось — из дома стащил. И с оружием то же: у троих «Арисаки», у одного — древняя «Берданка», а этот и вовсе с «Винчестером» щеголял.
— Может, мародеров опасаются, а может, на японцев подрядились, — рассудил я, задумчиво выворачивая карманы убиенных и брезгливо бросая содержимое в снег. Деньги, само собой, прятал в заветный кармашек, как и знаки отличия да награды — пускай потом ищут, грешат на разбойников. Хотя, судя по тому, как тела снарядами пошинковало, любой мало-мальски грамотный унтер враз поймет, что здесь поработала не шайка грабителей. — Сашка, метнись-ка к машинам, собери гильзы, что от пушек поотлетали, да в поле их, подальше с дороги! Боже упаси, другой патруль найдет — вмиг след возьмут.