Вахмистр
Шрифт:
— Дурак вы, сударь! — воскликнула она в сердцах, всхлипывая и отворачиваясь к стене.
— Быть может, и дурак, — согласно кивнул я, направляясь к своей койке и извлекая из кармана трубку. Пришлось доставать запасной мундштук — прежний, увы, не выдержал недавнего столкновения и пошел трещинами.
Набил я трубку табачком, приложил огонек — потянуло едким, но сладостным дымком. Да Цзы всё еще потихоньку всхлипывала, а я, отойдя к печи, присел на корточки, устремив взор на пляшущие языки пламени. И ведь не отнимешь: девка она справная, личиком пригожая. Стан статный, грудь — хоть и невелика, да тугая, в ладонь, почитай, просится. Только ведь не мальчишка я безусый, чтобы по койкам сигать, словно кобель на своре. Стоит раз позволить себе слабость, уступить соблазну —
Женское племя — существа вкрадчивые, лукавые. Опутают сетями, закрутят, словно узел на старом такелаже — не развяжешь. И сейчас эти слезы её, этот капризный надрыв — верная уловка, чтобы вызвать во мне жалость да участие. Сядь я сейчас подле неё, приласкай, шепни на ушко, что она — первая красавица во всей губернии, да соври три короба — и поминай как звали: превращусь в верного пса, готового исполнить любую прихоть. Нет, не с моим счастьем. Жизнь меня изрядно потрепала, не только в кулачных боях да в стычках, но и в женских хитросплетениях. Повидал я их всяких — хоть восточных, хоть иных кровей, — а суть-то у всех одна, что под шелками, что под ситцем. Очертания разные, а бесовское естество — сущая копия.
Так я и коротал время у печурки, подбрасывая поленья в огонь, пока не нагрянули казачата с учений. Ввалились гурьбой, шумные, неугомонные, а следом и технари — звать на обеденное кушанье. Да так и замерли на пороге, открыв рты от изумления. Те двое, из пехотных, всё еще не пришли в себя — то ли крепко я их приголубил, то ли притворялись, опасаясь схлопотать добавки.
Щербак их вскоре прибрал к рукам, уволок куда-то в штабные покои. Мне же сулил мошну пополнить за сбережение важной особы, да только толку от того мало. Просил я его, чтобы переселили девицу в иные покои, да получил от ворот поворот — отказал наотрез.
— Кто же еще сбережет девицу так, как ты? Ты погляди: в одиночку двоих приложил, как щенков! А уж про то, как ты с одной шашкой на два десятка попер да пушку у них из-под носа увел, нынче весь полк легенды слагает, — усмехнулся поручик, сверкнув глазами. — Так что, брат, оставь надежды! Зато теперь к вам, порука даю, никто сунуться не посмеет.
— Не в том закавыка, — признался я, неохотно цедя слова сквозь зубы. — Соблазнить она меня пыталась, а я не поддался.
— Ты никак спятил? — изумился Щербак. Он ухватил меня за уши и принялся вертеть голову, словно лошадь на ярмарке осматривал. — Точно тебя по макушке не огрели? У нас офицеры в очередь записываются, каждый по двадцатке золотом сулит, лишь бы к ней на миг попасть! А ты, дурень, от такого счастья даром отворотился!
— Поди прочь, — я смахнул его руки парой резких движений. — На кой ляд мне сдалось это непотребство? Я, чтоб ты знал, казак! Воин Христов! А ты меня рассматриваешь, как кобеля бродячего, что на сучку прыгать побрезговал! Развели здесь вертеп, и довольны собой. Негоже так в армии поступать! По крайней мере, не в честном боевом подразделении!
На том наш спор и утих. Поручик еще некоторое время посмеивался, глядя на меня с лукавством, да только пользы от того было — как от козла молока. Да Цзы оставили при мне, не отселили. Впрочем, ко мне она боле не приставала с расспросами, а я, в свою очередь, старался её и вовсе не замечать, словно пустое место. Всё свободное время я отдал на откуп ратному делу, вколачивая в своих молодцов науку побеждать. Постепенно вошли мы в нужный ритм, зажили по-военному.
День начинали спозаранку: с моциона да обливаний холодной водой, чтоб кровь в жилах заиграла. Затем — разминка: борьба да рубка на деревянных шашках, дабы кисть не костенела и глаз зоркость не терял. Из моих особенно Ванька отличился, удивил старого вояку: с двумя клинками он управляется — любо-дорого глянуть, пожалуй, и меня половчее будет. Мы с Сашкой супротив него вдвоем выходили, а он — хоть бы что, держится молодцом. Я — выпад, он на отбив; едва отпрянул, как он меня насекающим достать норовит, тут Сашка его рубящим берет — так он второй шашкой удар сбивает, а мне приходится в сторону отшатываться, чтоб не схлопотать. Конечно,
Измотавшись в этой рубке, после завтрака приступали к теории. Кто-нибудь из технарей непременно лекцию читал: то про пушки да механизмы, то про устройство шагоходов — что про наши, родные, что про заграничные машины. Помимо железа, разумеется, науке ратной обучались: тут уж я вожжи в свои руки брал. Учил орлов дистанцию верную на глаз определять, на местности притаиться так, чтобы вражий глаз не приметил, да как в схватке себя вести, как маневрировать, чтоб живым из переплета выйти.
После лекций — обед, а там и практика на свежем воздухе. Сперва пешим строем: гонял я своих казачат и технарей с винтовками, чтоб приучались к вражьей позиции подкрадываться по-пластунски, на засады отвечать не суматошно, а с рассудком. Учил под огнем супостата перестраиваться, лавировать меж укрытий, подавлять супостата огнем точным. А уж после — работали в связке: разведывательная тройка впереди шагохода, прикрытие — позади. Делились на группы: одни таятся, норовят «диверсию» совершить, бутылку с водой в машину забросить, другие — глаз вострят, охотятся на лазутчиков. А потом менялись ролями, чтоб каждый на своей шкуре и прелесть засады, и горечь обнаружения познал.
Тренировались мы усердно, до самой темени, а уж посля — допрежь отбоя — приступали к одолению железа: тягали снарядные ящики, упражнялись в ладке да спорой перезарядке торпедных блоков. Казаки наши, плечистые да жилистые, снаряды вверх подавали, а технари в поте лица принимали да по ячейкам раскладывали. А как стемнеет — обратно выгружали, укладывая штабелями на холодный бетон ангара. Десяток таких заходов — и вот уже лица у всех залиты потом, ноги гудят, будто налитые свинцом, а в очах темнота. После таковой нагрузки — ужин, коий казался вкуснее царского пира, да банные процедуры. Первые седмицы спали, как убитые, — что казачата, что технари, — не просыпаясь до самого рассвета. Ох, и кляли же они меня тогда на чем свет стоит! Грешным делом, и сам я себя корил: зачем эдакую муштру лютую выдумал? Да еще, на беду свою, испросил бумаги у батальонного командира, чтоб всё было по уставу. А он, старый служака, лишь в ус посмеивался да благословил на экзекуции, даже холостых зарядов не пожалел для обучения.
Время же полетело — будто птица подстреленная. Полковник наш, с которым мне свидеться пока не довелось, заприметив нашу потешную возню, стал подкидывать мне всё новых курсантов. В основном — молодчики-офицеры: погоняют с нами пару дней, глаза вытаращат от такой науки — и назад, в свои роты, своих ребят гнуть. Так за неполный месяц я через свои руки пропустил, почитай, всех строевых командиров, кои были в полку.
Слаживание наше шло успешно, споро. В боевые вылазки нас посылали нечасто: после того, как мы лихо ферму под корень взяли, начальство решило поберечь столь ретивых вояк. На линии фронта устоялось вялое позиционное кровопускание, так и прошел весь январь в окопном стоянии.
А награда моя — Георгиевский крест — нашла меня еще под Рождество. Обмывали сие событие в узком, доверенном кругу, собравшись тихим вечером и честно выторговав у Дашки пару бутылок зелена вина. Заодно справляли и повышение Сашки: его жаловали новыми погонами, так он всё ходил, красуясь золотистой полоской, и с такой любовью их пришивал, точно икону окладом украшал.
Дарья же, видя мою холодность, приутихла, хоть по-прежнему нет-нет да и стрельнет в мою сторону глазом, да мелькнет наготой, когда судьба ненароком сведет нас в полумраке комнат. Но я — кремень, непреклонен. Уж почитай, перестал я в ней видеть девицу, заглядывающую в душу, а сделалась она для меня вроде как мебелью — частью нашего общего жития. Знакомая, что за столом брякнет словцо-другое, не более того.