В здоровом теле...

Монтанари Данила Комастри

— А команда?

— Если судовладелец согласится уступить пятую часть прибыли, это не будет проблемой.

Аврелий задумался.

Путь в Индию и обратно по морю занимал больше года, а до закрытия навигации в Средиземноморье оставалось меньше пятидесяти дней.

Судно, настолько ветхое, что владелец мечтал сбыть его с рук какому-нибудь простаку, под командованием призрачной команды во главе с каторжником, должно было молнией пересечь Индийский океан, гонимое чудесным ветром, и достичь Востока за несколько недель.

Предложение

было абсурдным, и ни один здравомыслящий делец не стал бы его рассматривать.

Аврелий не сомневался ни секунды.

— Какова сумма долгов Гиппала? — спросил он.

Услышав цифру, он невольно присвистнул.

«Кровь — не водица, — подумал он, — этот Гиппал — вылитый Кастор».

— Что ж, напиши в мое представительство в Египте и купи это корыто. А потом подготовь договор.

— Я уже позволил себе набросать его, господин, — объявил грек, молниеносно извлекая из рукава документ.

Аврелий почувствовал себя мухой, угодившей в паутину.

— Не хватает только твоей подписи, хозяин!

Сенатор внимательно прочел: он не был настолько безрассуден, чтобы подписывать бумагу коварного левантинца не глядя, рискуя ввязаться в какую-нибудь аферу и, не успеешь оглянуться, оказаться прикованным к палубе триремы, как обычный преступник.

Но сколько он ни перечитывал, договор казался безобидным.

Рубиновая печатка быстро опустилась, скрепляя безумную затею.

Кастор с широкой довольной улыбкой молниеносно выхватил у него папирус и направился к выходу.

— Хотел тебя предупредить: завтра в квартале старайся не попадаться на глаза Элеазару, — бросил ему вдогонку хозяин.

— И долго мне эту комедию ломать?

— Это зависит от твоего мастерства.

— Эту роль я долго играть не смогу, — озабоченно заявил грек. — Древнееврейского я не знаю, а иудеи упорно нараспев читают молитвы на этом заумном языке, да и я никак не могу запомнить все их запреты: рано или поздно я точно ошибусь! И потом, подумай сам: меня разоблачат, как только заметят, что мое хозяйство не обрезано.

— А ты им не пользуйся, Кастор, — с олимпийским спокойствием посоветовал Аврелий. — Да, и я тоже буду в квартале. Само собой, мы не знакомы.

— Моя репутация от этого не пострадает, — пробурчал грек себе под нос, смерив его ядовитым взглядом.

Аврелий счел за лучшее ничего не видеть и не слышать.

Он ободряюще хлопнул слугу по плечу и изобразил одну из самых непроницаемо-оптимистичных улыбок из своего богатого репертуара.

III

Третий день до сентябрьских Календ

Носилки сенатора, достигнув Септимиановых ворот, свернули на север, вдоль течения Тибра, оставляя позади арки большого виадука, чьи могучие колонны вышивали причудливую игру света на выжженных летним зноем лугах.

Патриций лениво наблюдал за садами и огородами, которые делали эту пригородную часть Трастевере настолько похожей на

сельскую местность, что город, заполонивший горизонт справа, казался почти нереальным.

Едва миновав винные склады, он отпустил носильщиков, чтобы в одиночестве насладиться долгой прогулкой к Ватиканскому полю.

Рабы, обрадованные внезапной передышкой, исчезли в направлении Яникула в поисках гостеприимной харчевни.

Патриций неспешно шел вперед, наслаждаясь видом почти пересохшей реки, поблескивавшей среди белых камней.

На берегу все еще возвышалась вилла, некогда принадлежавшая Клодии, — величественная даже после реставраций, спустя более века с тех пор, как в ее мраморных стенах обитала неверная возлюбленная Катулла.

«Какой поэт, — иронично подумал Аврелий, — не обещал с тех пор своей женщине в обмен на любовь ту же вечную славу, какой юный веронец сумел одарить свою „Лесбию“?» Быть может, именно там, у того фонтана, пылкий юноша ждал ее с трепещущим сердцем на первом тайном свидании.

Погруженный в свои мысли, патриций не заметил, как далеко ушел.

Теперь пейзаж изменился: слева от реки болота, высохшие в засушливый сезон, придавали полям, сморщенным от высохшей грязи, какой-то призрачный вид.

Вонь кожевенных мастерских постепенно сменила болотный смрад, и дорога начала подниматься на холм.

Здесь, в одном из самых нездоровых районов столицы, жили бедные евреи, среди гончаров, кожевников, беглых рабов и скрывающихся преступников. Они уединились в этом забытом уголке Города в надежде, что смогут спокойно отправлять свои обряды, которые латиняне считали таинственными и варварскими.

Дом Мордехая был одним из самых красивых в квартале и резко выделялся на фоне лачуг.

Тут и там новостройки свидетельствовали о недавнем процветании: еврейский квартал, выросший рядом с тем, что у Аппиевой дороги, близ Капенских ворот, в последнее время заметно разросся, что потребовало новых мест для учебы и молитв.

Так, словно за одну ночь, возникли синагога Августалов, бани, талмудические иешивы, и поселение постепенно менялось в зависимости от благосостояния общины, которое, в конечном счете, зависело от настроений власть имущих.

Ведь после явного расположения Цезаря и Августа, который так восхищался Гиллелем, что приказывал глашатаям распространять его изречения, иудеи поплатились массовой высылкой за открытую враждебность Тиберия и были унижены глупыми насмешками Калигулы, всегда готового поиздеваться над их верой.

В этом же году диаспора переживала благоприятные времена благодаря дружбе, связывавшей царя Иудеи Ирода Агриппу со стариком Клавдием, впрочем, далеким от юдофильства.

Жители квартала пользовались этой нежданной и ненадежной удачей, чтобы посвятить себя тысяче дел, оставаясь верными, даже среди чужаков, своим особым, непонятным для язычников обычаям, которые отличали их от любого другого народа, подвластного империи Рима.