В здоровом теле...
Шрифт:
XII
Десятый день до октябрьских Календ
Проведя почти бессонную ночь, Аврелий долго бродил по городу, охваченный унынием.
Слишком многое в этой истории не сходилось.
К этому моменту он уже смог с достаточной точностью восстановить действия Дины. Девушка пыталась избежать беременности, воспользовавшись глупым амулетом Шулы.
Затем, забеременев, была направлена к Эрофиле, где, если гадалка говорила правду, ничего не добилась.
Сразу
Следующим этапом была амбулатория Мнесареты, и здесь она наконец нашла помощь.
Условия были уже оговорены, цена оказалась бы доступной. Но в этот момент что-то заставило ее отказаться — вероятно, обещание возлюбленного жениться на ней.
Но затем Рубеллий столкнулся с жестоким отпором отца, и, возможно, Дина отступила, поняв, что семья Децима ее никогда, ни за что не примет.
И, возможно, в отчаянии она решила немедленно сделать аборт, не дожидаясь встречи с женщиной-лекарем, и поспешно выйти замуж за Элеазара.
А потом — трагедия, исчезновение Рубеллия, жажда мести жениха-еврея.
Элеазар уже давно шел по следу человека, разрушившего его жизнь.
Почему Аврелий испытывал столько сочувствия к этому избалованному мальчишке, который обольстил его Дину? Почему он чувствовал эту отчаянную потребность найти его, уберечь от меча Элеазара? Еще недавно он счел бы юного римлянина циничным соблазнителем, бросившим в беде неопытную девушку.
Теперь же он представлял, как тот долго ждал, терзаясь мыслями о любимой женщине, которая, без его ведома, собиралась его покинуть.
Но Шула говорила, что ее воспитанница решила оставить ребенка.
И это должно быть правдой, иначе зачем бы ей пропускать встречу с Мнесаретой? А что, если она все-таки пошла туда? Что, если, вопреки всему, гречанка потерпела неудачу — почему бы ей тогда не признаться? Она тоже человек и, как все, могла ошибиться.
Да. Мнесарета могла провалить операцию, но скрывать свою ошибку, отказавшись помочь жертве, — в это он поверить никак не мог.
А что, если солгала Эрофила? Эта история с обетом богине плодородия… гадалка не казалась из тех, кто мучается угрызениями совести.
И все же патриций не мог представить и ее выбрасывающей на улицу умирающую девушку.
Вульгарная, развязная, доступная, но не убийца!
Убийство.
«Ее убили».
Однажды Шула уже притворилась слабоумной, а затем показала, что куда более в своем уме, чем хотела казаться.
Что, если она знала еще больше об этом деле? Старуха вела себя так, словно и не помнила неосторожной фразы, брошенной в пьяном угаре.
И потом, были и другие возможности: например, Демофонт, или сама Оппия, которая в молодости была повитухой.
Дина часто бывала в лупанарии, чтобы встретиться с Рубеллием. Ничего не стоило Оппии предложить
Аврелий огляделся. Блуждая в мыслях, он прошел уже немало и в этот момент спускался по склону Капитолия к Форуму.
Он решил быстро пересечь многолюдную площадь, чтобы его не узнал какой-нибудь проситель с готовой наготове мольбой.
Низко опущенная голова и деловитый вид позволили ему невредимым добраться до храма Диоскуров, но перед большой книжной лавкой Созиев усердный служащий счел своим долгом зычным голосом поприветствовать одного из лучших клиентов:
— Ave, сенатор Стаций!
Аврелий тут же его оборвал и на миг поверил, что пронесло.
Но увы, знаменитое имя, произнесенное во весь голос, уже привлекло всеобщее внимание.
— Аврелий! Я давно тебя ищу! — остановил его всадник, погрязший в долгах. — У меня есть для тебя по-настоящему выгодное дело!
— Благородный господин, — проскулил старый вольноотпущенник, вечно нуждавшийся в деньгах, дергая его за рукав.
— Публий, сокровище мое! — кричала тем временем издалека модная куртизанка, чьими услугами утонченный патриций остался весьма недоволен.
Внезапно в толпе просителей Аврелий с ужасом заметил призрачную фигуру Лентула, который пытался ухватить его костлявой рукой, высунувшейся, словно гарпун, из складок тоги.
— Стаций! Где ты пропадал вчера в Курии? — скрипел старый зануда. — Мы голосовали за постановление чрезвычайной важности!
Лентул был сверх того, что мог вынести молодой сенатор в его душевном состоянии.
Повернувшись спиной к просителям, он молнией влетел в лавку Созиев и, выскочив через заднюю дверь, пустился в бесславное бегство, как вдруг очутился перед домом весталок.
Он перевел дух и поднял взгляд к Палатинскому холму. На этом холме решались судьбы мира, оттуда всемогущий Цезарь правил бескрайней империей.
«Бедный Клавдий», — подумал патриций. Более пятидесяти лет им пренебрегали и над ним смеялись, а потом, в один прекрасный день, он оказался на вершине власти, избранный императором против своей воли.
Аврелий помнил его еще простым гражданином, которого все избегали, несмотря на его блестящий ум. Они не раз встречались в библиотеке Азиния Поллиона, которая, как и все прочие в Риме, всегда была открыта для публики.
Острый ум зрелого ученого очаровал юношу, и он стал одним из его немногих друзей.
Но с тех пор как ученый товарищ по чтению стал божественным Цезарем, Аврелий больше его не искал. Он был горд и предпочитал не искать покровительства, чтобы жить как свободный человек и римский гражданин.
Тем более, если однажды ему и вправду понадобится его потревожить, кто знает, вспомнит ли о нем старый калека? Слишком многие теперь ему льстили.
Погруженный в эти мысли, Аврелий дошел до начала Аппиевой дороги.