В тот главный миг
Шрифт:
«За что? — подумал он с отчаянием,— зачем я здесь? Зачем я живу, болтаю что-то, мешаю жить другим, зачем я нужен на этой земле, где все не для меня? Возьми меня к себе, господи!»
Он не боялся в этот миг, что выглядит жалким, не стыдился слез, которые текли по щекам. Он знал, что справился бы и с большим несчастьем, но справился бы ради чего-то, какой-то цели! А ее не было, этой цели, и он валялся здесь, в забайкальской тайге, сжираемый гнусом, маленький, несчастный, больной человек. С холодной ясностью он понял, что расстается с жизнью. Перед ним почему-то возник кабинет профессора Репнина, мужская компания за жженкой. Прекрасно некрасивый Репнин
— Вас, кажется, интересует Инга Михно. Я одно могу сказать своему любимому и самому многообещающему студенту: если он неспособен, подобно Христу, пройти это море, не замочив ног, лучше не ступать в его пучины.
Но он ступил. Была весна двадцать восьмого года. По Арбату тарахтели пролетки, кричали мальчишки-газетчики, торопились мимо прохожие, неторопливо оглядывая проходящих женщин, шли высокие молодые командиры в длинных шинелях. Инга стремительно подошла к нему, посмотрела глубокими синими глазами и сказала: «Исидор, я люблю вас. Я буду вам хорошей женой».
Он так любил ее тогда, так поклонялся ей, что тут же упал на колени на мокрый асфальт и поцеловал край ее манто. Она смотрела на него сверху и улыбалась. Но когда он молитвенно поднял голову снизу то увидел, что краем глаза она следит за прохожими, которые оглядывались на них, и что вся эта сцена нравится ей своей нездешностью и необычайностью. Его тонко и предостерегающе кольнула в сердце игла. Но он любил Ингу и верил ей и готов был уже к тому, что за это счастье придется заплатить очень и очень дорого...
Невдалеке между деревьями проехали Хорь и Глист.
— Какая сука этот Седой,— сказал, ощеряясь, Хорь.— Тихий, падло, а как подфартило, удрал и не свистнул.
— Ты только шепни словцо,— сказал Глист, надуваясь от новой, недавно пришедшей к нему мужественности.— Только шепни, я его, волчару, с-под земли достану.
Они проехали мимо, Соловово их не окликнул. Вот кому он нужен, только этим! И тут же увидел Алеху. Тот шел, сторожко оглядывая каждый куст, из-под ладони всматриваясь вдаль. Наверное, хотел догнать Хоря.
— Надумал предать ребят,— вдруг понял Соловово.— Узнал, что меня нет, решил, что я сбежал, и бояться ему теперь нечего. Так зачем ему молчать о сговоре у озера?
Соловово бесшумно сел. Нет, была в мире для него еще одна задача, и ради нее стоило преодолеть себя и жить. И в этот миг совсем рядом прошли Альбина и Колесников.
— Это такой мужик...— говорил Колесников.— Нет, Аля, этот не сбежит и других не продаст. Мало ли что он говорит, я не по словам, по поступкам сужу: наш он, и друг, каких мало.
Нет, он не был одинок, он был нужен хотя бы этому высокому, закаленному войной и лагерем человеку, и он обязан был быть с ним рядом.
— Володя,— позвал Седой. Колесников оглянулся и кинулся к нему, весь освещенный радостью.
Что с тобой, Викентьич?
— Нога! Кажется, вывих.— Рядом присела Альбина, властно охватила и сжала его щиколотку, крепко дернула.
— Ну-ка, встаньте.
И чудо — он встал! Нога побаливала, но можно было идти.
На этот раз их гнали почти до сумерек — без обеда и без привалов. Судя по тому, как часто оглядывался на Лепехина Аметистов, и по унылому, с отвисшей челюстью лицу Глиста — они тоже не понимали причины такой гонки. Это облегчало Соловово наблюдение за Алехой. Тот вел впереди лошадей, и по тому, как уверенно он шел, видно было, что Алеха знает, почему и куда так спешит караван.
«Если он решился рассказать о нашем заговоре,— всматривался Соловово в мелькавшую впереди спину
— Володя! — позвал он Колесникова. Тот оглянулся.
— Помочь?
— Надо поговорить.
Колесников дождался, пока Соловово поравняется с ним,
— Как Хорь?
— Отстал.
— У меня к тебе просьба; как только я скажу, пошли своих ребят устранить одного человека..,
Колесников дернулся. Ветка стланика хлестнула его по лицу.
— Викентьич, а ну выкладывай!
Но Соловово отстранился.
— У меня просто предположение. Пока.
— Говори! Живо!
— Эй, чего стали! — крикнул, подъезжая, Хорь.— Вали вперед!
Колесников пошел впереди, оглядываясь, гневно и требовательно сверля Соловово глазами. На подъеме подождал, буркнул, глядя перед собой:
— Давай без интеллигентщины. На войне рассусоливания недопустимы, Что тебе известно?
— Пока ничего конкретного,— чуть отдышавшись, ответил Седой,— когда я буду вполне уверен, скажу. Предположениями делиться не имею права.
Владимир мрачно взглянул на него и пошел вперед. Видно было, как, обогнав Альбину, потом Порхова, он что-то сказал Нерубайлову, тот оглянулся на Соловово и кивнул головой. Потом Нерубайлов догнал Чалдона, тот пристально взглянул на Соловово и тоже кивнул...
«Что ж,— подумал Соловово,— к лучшему ли, к худшему, но кое-какие меры я принял».
Они все шли и шли, едва волоча ноги. Соловово думал: «Неужели я когда-нибудь выберусь отсюда? Неужели когда-нибудь удастся опять посидеть за старым «Ундервудом» в своем кабинете, и от гардин, от полуспущенных штор будет исходить запах пыли и ветхой материи? Нет, ничего этого уже не будет. Нет той квартиры, Инга давно живет в коммунальной, нет «Ундервуда» — продан еще в войну. Инга еще есть. Но она теперь ему столь же мало нужна, как когда-то он ей... Ничего не вышло из этого брака. Впрочем, для нее, возможно, и вышло в какой-то степени. Ведь она выбирала себе в спутники жизни будущее светило, и в этом в первое время ее надежды оправдались. О работах и кандидатской диссертации молодого ученого много говорили. Старая профессура, чинные с академическими манерами джентльмены приглашали Исидора Соловово с женой к себе на вечера. Да, это была та жизнь, которую когда-то вела Инга и которую она хотела бы продолжать. Впрочем, мужу не очень нравилось только одно: слишком часто она поднимала темы текущей политики. В академической среде это было не принято. Старики плохо в ней разбирались и считали, что раз власть в руках большевиков, то надо посмотреть, что из этого выйдет. К тому же их мнения никто не спрашивает, а с другой стороны: «Вот Павел Николаевич вмешался в политику, а теперь где? В Париже. Там русскую историю писать, может быть, и легче, а все-таки...»