В тот главный миг

Файбышенко Юлий Иосифович

— Стой! — вдруг крикнул Порхов, подбегая к Нерубайлову — Стой, говорю!

Нерубайлов остановился, опустив кайло. Порхов нагнулся и выгреб небольшой глиняный ком, поцарапал его кайлом и вдруг ошарашенно обернулся к остальным.

— Золото! Я нашел его! Ребята! — Он стоял с кругляшом глины в руке и смотрел на всех запавшими, сумасшедше сверкающими глазами.— Я думал об этом месте! Я был уверен!

Канавщики столпились вокруг своего бывшего начальника, но тут, всех раскидав, появился Хорь и вырвал кругляш из рук Порхова. Подскакал и Лепехин. Он протянул руку, но Хорь спрятал кругляш в карман.

— На твою долю хватит! — засмеялся он, не обращая

внимания на сразу же насупившееся лицо Лепехина,

И в этот же момент опять радостно вскрикнул Алеха. У него в руке лежал камешек, очищенный угол которого сиял желтым неярким блеском. Подъехавший Лепехин вырвал его из рук Алехи и тоже бросил в карман.

— Проверить надо! — сказал Порхов, оглядывая их обоих — Иногда это золото, а иногда — пустая порода, хоть и блестит.

— А можешь узнать? — спросил Хорь.

— Надо сделать анализы,— сказал Порхов, отворачиваясь.

— Пошли,— приказал Хорь и вместе с Лепехиным повел Порхова в палатку.

Алеха, красный, торжествующий, дикий от торчащей на скулах щетины, бухал и бухал кайлом. Потом он присел, воровато оглянулся на остальных я что-то сунул за пазуху. Снова долго и внимательно ковырялся В земле и снова кинул что-то за пазуху. Потом вдруг собрался и повел лошадей вниз. Колесников тотчас же что-то сказал Нерубайлову и пошел к Аметистову. Они о чем-то заговорили,

Соловово продолжал работать, «Странное счастье у Порхова,— думал он.— Искал золото в качестве начальника партии — не нашел. А когда как арестанта повели через тайгу, вдруг нарвался на месторождение, о котором мечтал столько лет. И что же теперь? Если нас перебьют, кто узнает об этой жиле?»

Рядом с ним врубилось в землю второе кайло. Это вернулся Колесников.

— Слушай, а где остальные? — осевшим голосом спросил Седой и увидел, как по просеке, раздвигая стланик, идут двое: Нерубайлов и Чалдон, один хрипло дышал, второй, осматриваясь по сторонам, странно улыбался.

— Ну? — спросил, выходя им навстречу, Колесников.

Нерубайлов, не отвечая, вынул из-за голенища и показал длинный узкий нож. Лезвие его было в каких-то пятнах.

— Что? — спросил Соловово, еще не понимая, но уже почти теряя рассудок.— Что вы сделали?

— А ты хотел, чтоб он продал? — холодно и жестоко спросил Колесников,— Ты хотел, чтоб не он, а мы там лежали? — он кивнул головой в сторону просеки.

— Убийцы! — тихо сказал Соловово.— А может, он и не хотел продавать!

Без истерик! — жестко сказал, надвигаясь на него, Колесников, а Нерубайлов, обойдя его, взял и собрал в широкой ладони ворот Соловово.

— Может, и ты хочешь? — спросил он, тяжело поводя шеей. Глаза у него были сужены и тусклы.

— С ума сошел! — оторвал его руку Колесников.— Обалдел что ли? Седой — наш.

Нерубайлов отступил, тяжело дыша и поводя головой.

— Где Аметистов? — спросил Колесников, и тут же звонко ударил голос Актера:

— Тут я! Брось инструмент, падлы! Слышь, что говорю! — Он подъезжал, прикладывая к плечу карабин.— Думал!, концы в воду, а? Гадовье! А я нашел его! Молитесь, суки!

АМЕТИСТОВ

Они, все четверо, стояли перед ним, и мушка карабина, не торопясь, переходила с одного на другого. Трое во все глаза глядела на Аметистова. Колесников, стискивая в руке кайло, Чалдон и Нерубайлов, напрягшись и выставив вперед головы, как для броска. Седой — чуть в стороне, без кровинки в лице, глядел куда-то перед собой.

«Озверели, шавки,— думал Актер,— уже и эти резать начали,

ну, кино!» Он наслаждался сейчас их подвластностью ему. От него до них было метров двадцать, и, даже если б они ринулась на него все скопом, ему бы хватило одной обоймы. Внезапно Седой, про которого Аметистов подумал, что тот уж очень сильно струхнул, повернулся и, держа кайло в руке, пошел к шурфам. Ведя за ним стволом, Актер следил за остальными. Седой подошел к осыпям, наклонился и врубился кайлом в землю. Тогда один за другим подошли и взялись за кайла остальные. Аметистову это понравилось. Он опустил карабин и, пошлепав лошадь по потной шее, повернул ее поперек просеки. Актер уважал смелость. Из-за этого и в лагерь попал, ввязался во всю эту историю.

Он вспомнил город, где вырос. Школу, откуда его за драку выгнали из восьмого класса. В армию его взяли с завода. Но на заводе он точно бы сотворил что-нибудь и сел, если б не отец — мастер цеха. Отца знали, уважали, жалели. А сынок то опоздает, то выпьет с дружками в цехе — это в военное-то время, когда судили за каждую малость. Ему прощали. Но когда его в сорок пятом призвали, расстались с ним в радостью, хотя завод имел право бронировать своих рабочих.

В армию Аметистов пошел с радостью. Хотелось вернуться в город с медалями на груди, тряхнуть перед местными девчонками золотым чубом, покрасоваться в новенькой гимнастерочке, которые в то время появились. И, конечно, хотелось, чтобы мать, плакавшая от его проделок с утра до вечера, поверила, что ее баламут-сын просто не рожден для затхлой жизни в крохотном городишке, где вкалывают от зари до зари, сидят на собраниях и культурно развлекаются на танцплощадках. Ему нужно было настоящее дело, и он доказал бы, что и Митька — человек, и даже не чета прочим. О войне он мечтал давно, а тут повезло — взяли. Но когда их привезли после подготовки в Германию, война кончилась. Началась скучная будничная служба, изредка скрашенная перестрелкой с дезертирами и мародерами. Патрули, посты у складов, шагистика. Ему это быстро надоело. Тем более что сержанты придирались к молодым. Однажды произошел такой случай. Ночью он стоял на часах у входа в военный городок, на КПП. Появился пьяный ефрейтор, шинель распахнута, морда красная, глаза нагло разглядывают часового.

— Пароль? — спросил Митька за шесть шагов, особенно четко действуя по уставу, потому что фронтовики любили вывернуть все наизнанку, когда имели дело с салагой.

Ефрейтор шел и поплевывал себе под ноги.

— Стой! — крикнул он.

Ефрейтор шел.

— Стреляю,— предупредил Митька и трижды выстрелил в воздух.

— Т-ты! — в изумлении и ярости бормотал ефрейтор.— С-салага! — ефрейтор пер на него грудью.

Он выстрелил еще раз. Ефрейтор ойкнул, дернулся, точно наткнулся на что-то острое, и упал.

Трибунал оправдал его, но фронтовики избили так, что Митьку два месяца сращивали в госпитале. Его перевели в другую часть, но и там скоро дознались о случав на посту и снова избили. Выйдя из госпиталя, он дождался своего назначения в патруль, вошел с автоматом в казарму и точной очередью убил того парня, что первый ударил его. На суде он признан был виновным, хотя были люди, утверждавшие, что он действовал в состоянии аффекта: поэтому-то он и получил только десятку, а не «вышку» и оказался в лагере на севере Сибири...