В тихом омуте...
Шрифт:
Ждать пришлось долго. Наконец бойница в двери открылась и в ней возникло прыщавое лицо дежурного. – Какого ляда? – недовольно спросил он.
– Мне нужно позвонить.
– Может, тебе еще и отлить нужно? Так я сейчас тару принесу. Из-под “Балтики” номер три. Устроит?
– Мне нужно позвонить. Это срочно. Один звонок. И мы сможем избежать крупных неприятностей, – абстрактно припугнула я.
– Ну, мы-то их всегда избежим. А у тебя, я смотрю, они только начинаются.
– В конце концов, я имею право на один звонок. Хотя бы своему адвокату.
– А ты страну
– Ну пожалуйста, прошу вас… Никто не узнает… Мне очень, очень нужно, – сменила тон я.
На лице дежурного отразилась бойня в тридцати километрах от города: он явно не знал, кому перерезать горло первым – чувству долга или жалости к красивой девушке.
– Пожалуйста, – шептала я, подталкивая его в нужном направлении, – я очень хорошо заплачу.
– Подкуп должностного лица? – Он уже готов был сдаться, и я нашла, что даже прыщи его не портят, очень милый человек.
– Один-единственный маленький звоночек. – Я заплакала – совершенно искренне, и эти благородные тихие слезы сломали дежурного.
Он молча открыл дверь камеры.
…Я долго набирала номер, больше всего боясь, что никто не ответит мне на том конце провода.
Короткие гудки! Занято, черт возьми! Я набирала и набирала номер, мои пальцы цеплялись за цифровые гнезда телефона, как связка начинающих альпинистов за отвесную стену.
Дежурный изредка косился на меня, хотя и делал вид, что его безумно интересует разговор с усатым старшиной в расстегнутом кителе. Старшина клял своего зятя-алкоголика: “Ты прикинь, их уже не приглашают никуда. Андрюха, сука, как завалит в компанию, нажрется до белых веников и начинает выезжать. Так я своей дурынде сказал: “Люська, бери с него подписку о невыезде!.."
Наконец я прорвалась. На том конце провода послышались долгие гудки; секунды, дробящие их, показались мне вечностью.
Бери же, бери же, ну!
Наконец трубка ответила серьезным и несонным голосом:
– Я слушаю.
– Это Олег Васильевич Марилов?
– Да. Кто говорит?
– Вы меня не знаете. Я от Игоря Викторовича.
– Слушаю. – Голос мгновенно подобрался, стал внимательным, как у ученика, просидевшего на первой парте всю среднюю школу.
– Он дал ваш телефон. Сказал, что вы можете помочь, – Прямо сейчас?
– Я в милиции. Влипла в историю. А он сказал, что можно обратиться к вам.
– Как вас зовут? – спросил Олег Васильевич.
– Ева, – я приложила ладонь к трубке, – Ева Апостоли. Я влипла, понимаете…
– Что-то серьезное?
– Не знаю… Нет.
– Номер отделения? – деловито спросил Олег Васильевич.
Я назвала номер отделения – таким, каким запомнила его на вывеске перед входом, – а потом добавила:
– Это Текстильщики. – И не удержалась от пассажа – нелогичного, но в высшей степени женского:
– Вытащите меня отсюда. Пожалуйста.
Он молчал, и я расценила это по-своему.
– Если вы ничего не можете сделать, я не в обиде. – Теперь в моих словах выгибала спину полная достоинства поза подростка, который берет на себя вину за ограбление автосервисного центра.
– Да нет, я
– Что вам инкриминируют? Надеюсь, не двойное убийство с отягчающими?
– Да нет же! Меня попросили приехать по одному адресу, а там сработала сигнализация…
– Ладно, подробности при встрече. Отбой. Я положила трубку и теперь уже бесстрашно взглянула на дежурного.
– Ну что? – поинтересовался он.
– Все в порядке. Спасибо.
Он проводил меня в камеру, казавшуюся теперь знакомой до мелочей. Я вытянулась на досках, прикрыла глаза и попыталась представить себе таинственного Олега Васильевича: почему-то он оказался сразу похож и на Грека, и на простреленную голову Сирина. Поджарый, слегка состарившийся подбородок, резкие морщины у глаз, седые волосы зачесаны назад, печатка на безымянном пальце… Нет, с печаткой я, пожалуй, перегнула. Голос не давал никакого представления, он может оказаться кем угодно, не исключено, что благородным злодеем, по которому сохнет кордебалет театра оперетты… Во всяком случае, теперь хоть что-то зависело не от меня.
Я подложила руки под голову и незаметно уснула. А проснулась оттого, что лязгнула дверь камеры. В нее вошел Питомза. Он едва сдерживал ярость, но обращался со мной почтительно. Больше всего ему хотелось врезать мне по зубам, даже нейтральные милицейские лычки оскалились от ненависти. Питомза смотрел на меня своими суженными глазами, как будто взрезал кожу потихоньку – как ломтики дыни…
– Повезло тебе, – шепнул он. – Нашелся тут один высокопоставленный член. Бабка за дедку, дедка за репку – вот и вытащили тебя.
– Вы еще внучку забыли. Жучку, кошку и мышку, – поправила я. – А вообще спасибо. Соснула даже. Приятно было с вами познакомиться.
– Твой фарт. Иначе ты бы у меня соснула… В другом месте и по другому поводу, – бессильно пригрозил Питомза. – Топай пока!
…На месте дежурного, откинувшись на спинку стула, сидел человек в белом плаще.
Совсем иной. Не похожий на того, кого я представила себе перед тем, как заснуть.
Ласка или горностай.
Небольшая аккуратная голова, очень узкое тело, которое не мог скрыть даже плащ. Светлые волосы, в которых любая седина затеряется, как скиф в степи; довольно молодое лицо, лишь увеличивающее сходство с лаской или горностаем. Он улыбнулся, но зубы подкачали, оказались не в породу – крупные и восхитительно белые, как куски колотого сахара.
– Привет, – сказал телефонный Олег Васильевич тоном старого знакомого, постукивая по моему рюкзаку кончиками пальцев, – а мы уж заждались. Что ж ты вводишь в заблуждение работников доблестных органов, душа моя? В одном же ведомстве работаем.
– Уж вы простите, Олег Васильевич, – развела руками я, – так получилось.
– Надеюсь, недоразумение исчерпано? – обратился Олег Васильевич к своре ментов. – Значит, я ее забираю.
Олег Васильевич встал, взял меня под руку, и мы направились к выходу, минуя множество ненужных, почти бутафорских перегородок и отсеков.