В теплой тихой долине дома
Шрифт:
Он наклонил голову к водяной струе и начал пить. Нежный, сладкий вкус воды изумил его, и, глотая ее, он думал: господи, как прекрасно! Он чувствовал, как холодная вода струится в его теле, освежая и охлаждая его. Захлебнувшись, он оторвался от шланга и обратился к старику:
— Нам, людям из долины, здорово повезло!
Он снова наклонился над водой и снова стал глотать падающую струю, внутренне смеясь от удовольствия. Казалось, он никак не может напиться: чем больше он пил, тем вкуснее была вода и тем больше хотелось ее пить.
Старик был поражен.
— Вы выпили почти две кварты, — сказал он.
Продолжая пить, он услышал слова старика и, подняв голову, ответил:
— Да,
Он вытер рот платком, не выпуская из рук шланга, так как ему все еще хотелось пить. Вся долина была для него в этой воде, вся ее свежесть, вся естественность, все очарование, простота и реальность.
— Ну и ну, — сказал старик. — Здорово вам, видно, хотелось пить. Сколько же времени вы не пили?
— Два года, — сказал он. — То есть я хочу сказать, что два года я не пил вот этой воды. Я уезжал, был далеко отсюда. И вот только сейчас вернулся. Я родился здесь, на Джи-стрит, в русском городке. Знаете, там, за Южной Тихоокеанской дорогой? Два года я здесь не был и вот наконец вернулся. И до чего же здорово, скажу я вам, вернуться! Я люблю эти места. И сейчас собираюсь найти здесь работу и остаться насовсем.
Он снова наклонился к шлангу и сделал несколько глотков, потом протянул шланг старику.
— Да, здорово вы, видно, хотели пить, — сказал старик. — Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь выпил столько воды зараз. Просто приятно было смотреть, как вы пили эту воду.
Напевая что-то себе под нос, юноша снова зашагал по Элвин-стрит, а старик остался стоять, глядя ему вслед.
Приятно вернуться назад, — думал тем временем юноша. — Пожалуй, из всех ошибок, что я сделал, самая лучшая — та, что я выбрал эту дорогу.
Все, что он когда-либо делал, все было ошибкой, но эта была одна из лучших его ошибок! Он отправился из Сан-Франциско на юг, даже не думая о том, чтобы заглянуть домой; он собирался доехать только до Мерседа, побыть там немного, а потом вернуться. Но раз уж он попал сюда, это было выше его сил.
Ужасно забавно было стоять в городском костюме на шоссе и голосовать проходящим машинам.
Одно местечко мелькало за другим, и вот наконец семь часов вечера, и он уже подходит к родному городу. Забавно, просто здорово! И эта вода! Великолепно!
Он свернул на Фултон-стрит и вошел в город. Отсюда, где он сейчас стоял, город казался большим и далеким и в то же время уютным и маленьким — простой, настоящий, тихий городок, место, созданное для того, чтобы осесть в нем, жить, жениться, иметь свой дом, детей и работу. Это было все, чего он хотел. Воздух долины, ее вода, чистота ее жизни, простота ее обитателей.
В городке все было таким же, как прежде: вывески магазинов, прохожие, медленно проезжающие автомобили, парни в машинах, пытающиеся подцепить девушку, — все как раньше, ничего не изменилось. Он видел лица, знакомые ему с детства, и людей, чьих имен он не знал; и вдруг заметил Тони Рокка, своего старого приятеля, идущего по улице прямо навстречу ему, и понял, что Тони узнал его. Он остановился и стал ждать, когда Тони подойдет. Это было похоже на встречу во сне, странную и почти неправдоподобную. Ему снилось иногда, что они играют с Тони в хоккей или удирают из школы, чтобы искупаться, или ездят на ярмарку, или тайком пробираются в кинотеатр, и теперь — вот он перед ним, высокий парень с ленивой легкой походкой и добродушной итальянской улыбкой. Нет, это было здорово, он был рад, что сделал ошибку и вернулся домой!
Он остановился, ожидая, пока Тони подойдет к нему, улыбнулся и не смог вымолвить ни слова. Они пожали друг другу руки, а потом, громко смеясь и переругиваясь, стали толкать друг друга от избытка чувств.
— Ах ты старый
— Старина! — ответил он. — Старый пьянчуга Тони! Черт, до чего приятно тебя видеть! Я уж думал, что ты помер здесь за это время! Что ты здесь делал, черт возьми, пока меня не было? — Увернувшись от очередного удара, он пихнул Тони в грудь. Он ругал Тони по-итальянски словами, которым тот его научил много лет назад, а Тони отвечал ему тем же по-русски. — Я должен идти домой, — сказал он наконец, — ведь мои еще не знают, что я здесь. Надо пойти взглянуть на них. Смерть как хочется увидеть брата Поля!
Он свернул на запад по Туларе-стрит, пересекающей Южную Тихоокеанскую дорогу, дошел до Джи-стрит и повернул на юг. Через несколько минут он снова очутится у себя, у дверей маленького старого дома, и все будет по-прежнему: старуха, старик, три его сестры, его маленький брат — каждый живет своей простой будничной жизнью в этом доме.
Он увидел дом еще за квартал, и сердце его учащенно забилось. И вдруг он почувствовал слабость и страх: он испугался, что забыл что-то, касающееся этих мест и этой жизни, которую всегда ненавидел, забыл что-то неприятное и отталкивающее. И все-таки он продолжал идти, но чем ближе к дому, тем медленнее. Забор перед домом упал, и никто не поставил его на место. И дом внезапно показался ему просто безобразным, и он подумал, какого же черта старик все еще не переселился отсюда в более приличный дом в более приятном месте! При виде дома к нему вернулась вся его старая ненависть, и ему захотелось оказаться как можно дальше отсюда, так далеко, чтобы никто его не увидел. Он почувствовал, как, бывало, в детстве, смутную, но глубокую ненависть ко всему этому городку, его фальши, его убожеству, глупости его обитателей, пустоте их суждений, и ему показалось, что никогда он не сможет сюда вернуться.
Он медленно прошел перед домом, глядя на него, как мог бы глядеть посторонний, ощущая себя чужим и ничем с ним не связанным; и все-таки он чувствовал, что это его дом, место, о котором он мечтал, воспоминание о котором мучило его, где бы он ни был. Он боялся, как бы кто-нибудь не вышел сейчас из дома и не увидел его, потому что он знал, что если его увидят, он, пожалуй, побежит прочь отсюда.
Он забыл, что ничего не ел с самого завтрака. Месяцами он мечтал отведать материнской стряпни, сидя за старым кухонным столом и глядя на мать, на ее широкое, красное, серьезное лицо, одновременно сердитое и ласковое, но сейчас у него пропал аппетит. Он подумал, что лучше подождать за углом — может быть, брат выйдет из дому прогуляться, и он посмотрит на него и поговорит с ним. Поль, скажет он и поговорит с ним по-русски.
Тишина долины начала подавлять его: теряя свою одухотворенность, она становилась просто одной из форм общего однообразия.
И все же он не мог отойти от дома. Он смотрел на него из-за угла и сознавал, что ему хочется войти в дверь, оказаться среди своих, погрузиться в их жизнь, как ее частица. Он сознавал, что это то, чего он хотел месяцами, Постучать в дверь, войти, обнять мать и сестер, сидеть на старых стульях за старым столом, спать в своей кровати, разговаривать со стариком.
Но теперь что-то, о чем он забыл, когда был далеко отсюда, что-то реальное и отталкивающее, что крылось всегда в этой жизни, быстро всплыло на поверхность, изменяя все вокруг, изменяя для него вид и значение дома, города, всей долины, делая все безобразным и нереальным и толкая его уйти прочь и никогда не возвращаться обратно. Никогда он не вернется сюда. Никогда он не войдет в этот дом и не будет продолжать жизнь, которую оставил.