В тебе моя жизнь...

Струк Марина

— Ах, Мари, я не столь опытна, как твоя маменька, — начала было Жюли, но, заметив тень легкого разочарования на лице подруге, переменила речь. — То, что творится в голове у человека, знает только он, и никто другой. Я не убеждена, что люди могут меняться (хотя надеюсь, mon 'epoux забыл свои прежние привычки), но граф Воронин стал так галантен с тобой, так нежен и внимателен, так влюблен… А ведь тоже был волокита из волокит. Кто знает, какие мысли сейчас у князя Загорского?

Жюли поднялась с софы и в задумчивости прошлась по комнате. Потом резко остановилась и улыбнулась подруге:

— Значит, мы должны узнать их! Можно, конечно, попробовать разузнать намерения князя у Paul’я,

но я не уверена, что он мне откроет их. Есть еще один вариант: когда переедем в Киреевку, сможем ездить на променад в Павловский сад. Уверена, там будет и князь. Я могла бы слегка уйти вперед с супругом и дать вам возможность обсудить то, что тебя так волнует. Если, конечно, ты решишься, ведь это выходит за рамки приличий.

— Ах, милая, — грустно улыбнулась Марина. — Мне кажется, мое поведение уже давно за рамками по отношению к Сергею Кирилловичу.

— Но у меня есть одно условие, — Жюли снова присела на софу рядом с Мариной и взяла ее за руки. — Если князь будет снова … э-э-э… поклонником графини Ланской, то я прошу тебя забыть о твоем намерении выяснить отношения. В этом случае и так будет все ясно, pas?

— Обещаю, Жюли, что даже не посмотрю в его сторону тогда, — запальчиво проговорила Марина, что вызвало улыбку подруги.

Было решено, что до переезда загород Жюли понаблюдает за поведением Загорского на светских раутах. Марина, к сожалению, не могла составить компанию подруге в этом — с недавних пор слегла и Анна Степановна с приступами легкой простуды, которая настигала ее каждую майскую пору. А Софья Александровна еще не оправилась от болезни, что мучила ее тело почти уже месяц, поэтому у Марины не было патрона для выездов.

— Жаль, что мне не двадцать пять, — шутила Марина. — Была бы сама себе хозяйка.

Поэтому Марине отводилась пока роль наблюдателя. Да еще не воочию, а только по сведениям Жюли, которые она присылала ежедневно.

«Il est fid`ele [19] »

Эта единственная фраза следовала из записки в записку изо дня в день, но она грела Марине душу и питала ее надеждами на благоприятный конец истории ее любви. Всего несколько слов, но они поднимали ее настроение до немыслимых высот, и даже ворчание недомогающей маменьки не могло испортить его.

19

Он верен (фр.)

Она совсем по-другому теперь читала письма князя, которые по-прежнему приходили каждое утро с мальчишкой-посланцем, внимательно вчитываясь в строчки и представляя, как его губы шепчут каждое слово, каждое предложение.

«Минуло уже восемь дней, как я видел вас последний раз. Восемь дней — это чуть больше недели, но целая вечность для меня. Видеть ваше прекрасное лицо, слышать вас дивный голос — вот истинное счастие для меня.

Je vous aime. Я люблю вас страстно. Всем сердцем, всей грешной своей душою я отдаюсь в ваши руки. Доныне я ни одной из женщин не говорил этих слов, до конца осознавая их истинный смысл. Доныне ни одной из них я отдавал свое сердце. Вы — мое сердце, Марина Александровна. А раз не должно, невозможно человеку жить без сердца, вы — моя жизнь…»

День за днем миновала майская пора, и лето вступило в свои права. Петербург постепенно пустел: светские люди переезжали на дачи в Царское Село вслед за двором, поселившимся в Летнем дворце в конце мая на всю летнюю пору; гвардейские — уехали в Царскую Славянку, где полным ходом проходили марши и парады гвардии.

Ольховским снять дачу в Царском не удалось. Во-первых, Софья Александровна не могла выехать по причине слабого

здоровья из Петербурга. Во-вторых, когда Анна Степановна вспомнила об этом, было уже довольно поздно, и все мало-мальски приличные дома были уже сняты. Поэтому ей оставалось только роптать да выезжать на те редкие вечера, которые давались людьми их круга, тоже не сумевшими попасть в число дачников. Поэтому она с большим удовольствием приняла приглашение Арсеньевых для Марины погостить у них в Киреевке под присмотром матери графа.

— Я полностью доверяю вам, — дружески похлопала она ту по руке (подобная фамильярность покоробила графиню до глубины души), когда они за чаем в диванной обсуждали возможность поездки Марины в Киреевку. — Вы известны, как персона самых строгих правил, Марина будет под надлежащим патронажем.

Анна Степановна шла на подобное отступление от приличий еще по той причине, что питала большие надежды на этот выезд Марины загород. Она знала, что Арсеньевы и ее дочь будут часто выезжать в Царское Село и в Павловск, где будут встречать царствующую семью, а значит, и Воронина. Она предполагала, что сложившаяся атмосфера подтолкнет того наконец-таки объясниться с ее дочерью. И так затянул с этим, по ее мнению.

Анна Степановна думала также пристроить в складывающуюся компанию еще и Лизоньку, свою вторую дочь, что начала выезжать в этом году, но слишком свободное поведение той на балах да странный блеск в глазах заставили ее переменить свое решение. Слишком вскружили голову той Петербург да золото эполет, пусть побудет под неусыпным оком маменьки. Так и до греха не далеко, не приведи Господь!

Итак, Марина уехала из Петербурга вместе с Арсеньевыми. Она с каким-то щемящим чувством необратимости судьбы уезжала из дома Софьи Александровны. Ей так же, как и ее маменьке, было предчувствие, что это лето бесповоротно изменит ее жизнь. Но они обе и предположить не могли насколько.

Сергей тоже в то утро покидал Петербург.

Он окончательно переезжал в Царскую Славянку на свою холостяцкую квартиру. Ранее он всегда с воодушевлением и восторгом ждал своего переезда на лето загород. Его квартира была не столь комфортна для зимнего проживания, потому зиму он предпочитал проводить в столичном особняке, и для него отъезд в Царскую Славянку в начале лета казался прыжком в прохладные пленительные воды полной свободы от неусыпного надзора старого князя.

Помилуй Бог, он уже не мальчик, а чувствует себя, словно в детской в их фамильном особняке на набережной Фонтанки. Зато в Славянке он царь и Бог для его гвардейских дружков, в Славянке он может вздохнуть полной грудью. Сколько бутылок было выпито тут! Сколько прекрасных вдовушек и дам полусвета побывали в его холостяцкой берлоге! Сколько пари разрешалось здесь! Свобода гвардейских казарм, одним словом — ни больше, ни меньше.

Но в это утро Загорский был мрачен. Даже прекрасное солнечное начало дня да записка от товарища по полку Кулагина, зазывавшая его на полковую пирушку и сулившая некий «божественный сюрприз», не радовала его. Он чувствовал себя прескверно, словно кошки скребли в его душе, еще со вчерашнего дня.

Совесть. Именно ее угрызения мучили Загорского с вечера и не дали сомкнуть глаз этой ночью. Он выкурил свой трехдневный запас сигар за эти ночные бессумрачные часы. И думал. Думал все время до раннего утра. Ему казалось, что в какой-то момент прошлого вечера он мог поступить по-иному, чуть мягче, может быть… Сергей воскрешал в памяти каждое его мгновение и не мог отделаться от ощущения, что он все-таки последний мерзавец. Он чувствовал себя именно так, и ничто не смогло бы сейчас разуверить его в этом.