В тебе моя жизнь...

Струк Марина

Анатоль побледнел, услышав эти слова, которые он боялся услышать с того самого дня, как узнал, к чему привела его просьба о ссылке для князя Загорского.

— Ты знаешь? Откуда?

— Правда всегда рано или поздно становится явной, как ее не утаивай, — ответил Загорский. Он отвел глаза от потрясенного лица Анатоля и посмотрел, прищурившись, на солнышко, пригревавшее нынче совсем по-летнему. Скоро, совсем скоро петербургский свет потянется на дачи! — Но я не держу на тебя зла сейчас. Я многое передумал за то время, что прошло после моего возвращения. Не скрою, я проклинал тебя последними словами, особенно когда узнал, как ты предал меня, как очернил в ее глазах. Ну, что ж, таково было твое

решение. Ты боролся за нее, как мог. Всеми доступными тебе средствами. Все с самого начала пошло наперекосяк, тут нет ни правых, ни виноватых. К чему сейчас обсуждать это в сотый раз? Я смог понять мотивы твоих поступков, и, как бы высокопарно это не звучало — смог простить их. Ты хочешь моей руки? Я протяну ее тебе, когда ты попросишь о помощи, но другом тебя уже не смогу назвать, как бы ни хотел. Слишком многое стоит меж нами, слишком многое произошло.

— Значит, ты не отступишься от нее? — взволнованно спросил Анатоль и поразился, когда Сергей вдруг расхохотался в ответ на его реплику. Он смеялся так легко, запрокинув голову, приоткрыв рот, что Анатоль сам еле удержался от улыбки, словно тот вопрос, что он задал, был смешон донельзя.

— Так вот что тебя толкнуло на эту прогулку, — отсмеявшись, сказал Сергей. — А я-то думал, иное. Ты словно маленький мальчик со своей игрушкой. Ты так ревностно отгоняешь всех прочь от нее, словно боишься, что у тебя ее отымут. Но Марина не игрушка. У нее есть чувства и желания, и я их уважаю. Она решила оставить все, как есть, и я принял ее решение.

— Но не смирился? Ты ведь не смирился с ним? — допытывался Анатоль.

— Что ты от меня хочешь? — раздраженно спросил Сергей. — Чтобы я здесь и сейчас заверил, что забуду ее, что никогда не взгляну в ее сторону? Так вот я не буду этого делать. Пока мое сердце бьется ради нее, я не буду усмирять его порывы. Ты не можешь оградить ее от мира, чтобы никто и никогда не взглянул на нее. Я не буду ее преследовать, не буду открыто выражать своих чувств. Но если она примет решение вернуться ко мне, я приму ее. Я не хочу лгать тебе и прямо говорю об этом, — он помолчал с минуту, а потом продолжил. — Но Марина — твоя супруга, она выбрала жизнь с тобой. Наш с ней брак остался в прошлом. Это было ее решение, и я принял его. Что касается нас с тобой, то я тебе уже сказал — мы по-прежнему будем приятельствовать, но не более того. Большего я не могу тебе обещать. По крайней мере, не сейчас.

Сергей натянул поводья и пустил коня сначала аллюром, а потом перевел в галоп. Он словно слился с конем в единое целое в этой скачке, и это смотрелось так красиво, что им невольно залюбовались многие в парке, наблюдавшие за его скачкой издалека. Красивый, русоволосый, широкоплечий офицер с боевым орденом на груди да с наградной саблей на поясе. Даже шрам на лице, пересекающий его щеку, ничуть не портил его.

Сергей сделал круг и вернулся обратно, остановился рядом с Анатолем, придержав Быстрого одной рукой. Это легко удалось ему из-за того, что поводья держал он совсем не так, как было принято, переняв от горцев их особую манеру ездить верхом еще в свой первый визит на Кавказ.

— Что ты намерен делать нынче? Вернешься полк? — спросил его Анатоль. — Тебя там ждут с нетерпением, и сколько бы ты не добавил ранее седых волос генералу Микулину, он с радостью примет тебя обратно. Он был весьма рад, когда узнал, что ты выжил в том нападении. Твоих товарищей переводят в полк на те же звания, думаю, ты будешь доволен это услышать. Все как прежде.

— Все да не все, — откликнулся Сергей. — Но я вынужден поблагодарить тебя за Донцева и Кулагина, полагаю? Благодарю, что все же исправил свои оплошности.

— Мне очень стыдно, поверь, за многие мои поступки, и этот как раз из их числа, — признался

Анатоль.

— Faute avou'ee `a demi pardonn'ee [316] , — проговорил задумчиво Сергей, вдруг переходя на французский. — Ну, не будем об этом более. Оставим прошлое в прошлом. C’est du pass'e [317] .

— Государь тебе велел найти супругу в течение года, — напомнил Анатоль, сам себя кляня за эти слова. Но слишком уж для него было важно, чтобы требование императора было удовлетворено. Настолько важно, что он сам был готов проследить за этим.

316

Повинную голову меч не сечет (фр.)

317

Все это дело прошлое (фр.)

Сергей поморщился, словно съел что-то кислое, от этой реплики и бросил недовольный взгляд на Анатоля:

— Я прекрасно понимаю твою заинтересованность в этом вопросе, но позволь мне самому решить, что и когда я должен делать.

Анатоль понял, что совершил большой промах, когда Сергей вдруг снял перчатку и протянул ему руку для пожатия.

— Мне пора возвращаться, — сказал он. — Аdieu!

После этого разговора Воронин еще долго не мог прийти в себя. Он заперся в кабинете и напряженно обдумывал каждую реплику из их недолгой беседы, анализируя возможную подоплеку слов. Он вспоминал, как легко Сергей говорил ему о своих чувствах к Марине, и ему становилось дурно при мысли о том, что когда-нибудь это все же случится, что когда-нибудь Марина решит уйти от него к Загорскому.

Умом он понимал, что опасаться ему в данный момент нечего — слишком высоки препятствия для их возможного соединения, ведь Марина никогда не решится оставить ребенка. Но каждый раз, когда Анатоль замечал на балу или ужине, как эти двое встречаются взглядами, ревность тут же отравляла его кровь и мутила разум. Несколько раз он замечал, как складывался веер Марины в простую и нехитрую комбинацию «Я помню». Потом очередной взмах, и снова знак — «Я тебя люблю», и Сергей улыбался ей одними глазами с другого конца залы поверх голов своих собеседниц и собеседников. Или это ему уже казалось? Анатоль начинал думать, что сходит с ума.

Он запретил Марине вносить Загорского в бальную карточку, чтобы они лишний раз не коснулись друг друга, но эти кадрили… О, эти кадрили сводили его с ума! Он никак не мог понять, происходит ли это специально или подобная расстановка пар происходила случайно, по воле Господа. Но каждое касание ладоней, каждое касание ее стана рукой Загорского приводило его в ярость, заставляло кровь бешено бежать по венам. И он ничего не мог с этим поделать — ревность всегда была ему присуща, а ревновать именно к Загорскому сам Бог велел.

И все эти эмоции — ревность, злость, зависть к Сергею, вернее, к тем чувствам, что Марина питала к нему — копились в нем изо дня в день, из вечера в вечер. Если бы Марина пригляделась бы повнимательнее к тому, что творится с Анатолем в эти дни, то она бы поостереглась провоцировать его, как она это сделала на музыкальном вечере у Львовых. Ведь она как никто другой знала, что бывает, когда Анатоль выпускает свои чувства на волю. Особенно под парами алкоголя.

Как никто другой, ведь она помнила и свою первую брачную ночь, и те вечера, когда Анатоль, обуреваемый ревностью, скандалил после каждого бала. И ей бы насторожиться, ибо давно у них не было подобных сцен, словно Анатоль упокоился на ее счет. Но она была слишком счастлива, слишком рада этим мимолетным касаниям ладоней, этим мимолетным взглядам. Слишком беспечна…