В степях Триданторы
Шрифт:
– Так что? – Спросил следователь. – Как мне с вами поступить? – И тут же с неприязнью взглянул на Тоню: судя по всему, не ожидал ответа на поставленный вопрос.
– Отпустить, вас?
– А почему…нет?
– Ну, знаете! – Словно бы к невидимому собеседнику, обратился следователь, и, тут же снова оборачиваясь к Тоне, правда, глядя немного в бок, спросил:
– А из какого вы, извините, места?
– Мы с площади, – сестра готова была расплакаться, видя это, Алик громко спешно прибавил:
– Мы на площади были, там праздник.
– Я
– Округ 15.
– Прекрасно, – следователь удовлетворённо потёр ладони, встал из-за стола и, пройдясь к окошку, всё с тем же само упоением произнёс:
– А известно ли вам, что триданторцы у нас по такому адресу не проживают?
Алик посмотрел угрюмо, Тоня стояла, не поднимая головы, точно стыдясь; следователь заключил:
– Прекрасненько. – И, снова подойдя к столу, позвонил в медный колокольчик – он был с таким же раздвоенным язычком, как воротный, и звенел таким же неприятным, раздражающим голосом. На звук этот тотчас явился уже знакомый Алику с Тоней офицерчик, в этот момент он что-то дожёвывал на ходу и краем рукава утёр губы, прежде чем ответить: «Всё будет исполнено, господин следователь», затем кивком указал ребятам на дверь и, когда они вышли, задержался внутри ещё на минуты две. За это время Алик успел растолковать Тоне, что поведут их, скорее всего, в тюрьму, что, по пути сбежать, наверняка, не удастся, однако, надежды терять не стоит, по крайней мере на месте они смогут во всём, как следует, разобраться, и найти иные, пускай и самые невероятные, но всё же, пути.
– Единственный путь, пожалуй… – в мрачной удрученности начала Тоня, но вдруг раздумала говорить, махнула рукой и чуть не плюнула себе под ноги – такой Алик её видал нечасто, в основном, в последние годы под Зимний Праздник, когда во всём округе только и разговоров было, что о «былых временах», и даже не о них, а о том, какими они запомнились людям – ныне изголодавшимся и озлобленным, носящим на себе, как струп, клеймо «пыляк» и лишённым, по сути, и права быть людьми.
Вот тогда-то, глядя на всё «благолепие» окружной жизни и на убого присыпанную снегом елчонку у забора, Тоня сперва долго и весело о чём-то говорила, кружила и пыталась танцевать, часто обращалась к Алику и к соседним ребятам, даже и к их родителям, затем, – и это уж непременно, – удалялась одна в какой-нибудь тёмный уголок, сидела там молча какое-то время, глядя в одну точку, не обращая ни на что внимания, и в эти минуты заметно было, как мысли ползают по её лицу, одна из них замирала вдруг, – Тоня кривилась, терпела секунду-две, и начинала рыдать. При том рыдала так, что и не слышно было со стороны, только воробьи разлетались, пугаясь, видимо, Тониной дрожи, потому как дрожала она сильно, часто – до изнеможения, так что Алику приходилось не то что бы отпаивать её водой, а поливать сверху, невзирая на приличный для зимнего времени холод.
Вспомнив это всё во мгновение и ощутив нечто наподобие ужаса, Алик взял сестру за руку и зашептал ей в самое ухо:
– Тоня, перестань, подумай-ка лучше, что будем делать, когда сбежим, да и куда сбежим, тоже вопрос хороший…ну? – Помогли ли его слова, он не знал, поскольку в этот момент в помещение вошли двое конвойных, и с вопрошающим видом посмотрели на офицерчика, тот, как раз, покидал комнату следователя и выглядел немного озадаченно, впрочем, это не помешало ему обратиться к конвойным с присущим ему радушием, и все трое посмеялись чему-то из ряда вон обыденному, потом Тоня и Алик были поставлены между военными, начался спуск по тёмным лесенкам и пролётам, мимо блёклых высоких окон, – в них виднелся задний двор с елями и колодцем. Около колодца Тоня разглядела сороку, непроизвольно задумалась, как бы можно было её назвать, и в этот момент споткнулась о последнюю ступеньку, упала на Алика, а тот,
– Это было нарочно подстроено, так?
– Нет! – В ужасе выпалила Тоня. – Я всего лишь споткнулась, вот так! – Тут она повторила своё действие в точности до подробностей, и, если бы внизу не стоял Алик, то обязательно бы разбилась головой о каменный пол. – Пострадавший конвоир нахмурился, выступление ему, видимо, очень не понравилось. Второй угрюмо похлопал в ладоши и прибавил что-то всё на том же, странном и грубом языке. Возможно, если бы военные были коренными триданторцами, то давно бы предприняли необходимые меры, да и в целом, попытались бы поскорее завершить порученное им дело, но эти двое, судя по всему, относились к представителям иных народностей Антрории, подход ко всему имели неспешный и вдумчивый, как отметил про себя Алик, – «пытались постигнуть суть».
– Допустим, всё было так, – сказал один, тот, которого толкнули, – но почему тогда упал мальчик?
– Он упал, потому что на него упала я, – сказала Тоня, голосом чуть приободрившимся, видимо, благодаря неожиданной возможности диалога.
– Нет, – подумав, возразил второй, – он, может, и упал, но это ж, как упасть надо было, чтобы с ног сбить Ореха.
– Я упал с верхней ступени, а он был ниже… – попытался объяснить Алик. – Но конвоиров это снова не устроило, они недоверчиво переглянулись; тот, который не был Орехом, сказал:
– Хорошо, ты был выше, но ты всё равно ниже, и как могло произойти, что упал Орех, я не понимаю.
– Да потому что он и не падал!– Неожиданно вспылила Тоня. – Конечно всё будет непонятно, если это и так понятно!
Жандармы снова переглянулись, с нижних этажей слышались шаги, кто-то, видимо, поднимался, Орех высказал предположение, что пора бы, наверно, продолжить путь, но тут же сам себе и возразил, и свёл всё к тому, что «сперва дело – а уж потом – всякое там». Что подразумевалось этим высказыванием, ни Алик, ни Тоня так и не поняли, конвоиры и не дали им времени на раздумье, пожелав повторить происшествие в точности, как оно(?) было. Но на сей раз воспротивилась Тоня:
– Нет, уж извините. Мне надоело падать головой вниз, ещё немного, и совсем её расшибу.
– Но ведь ты упадёшь на мальчика, – попытался образумить её не Орех. – К тому же, прибавил он, – скоро у тебя и так не будет головы, потому что такие дела, как у вас, решаются без суда и следствия.
Алик покосился на Тоню, как-то она ответит? К счастью, унылость, кажется, оставила её, обычный нрав одержал верх и теперь явно нагонял упущенное.
– Во-первых, – сказала она, – не вижу ничего постыдного в том, чтобы быть шева, и это же и во-вторых, и в-третьих. А в-четвёртых, если уж на то пошло, то упадите-ка вы сами головой об пол, вот.
Она задыхалась, справедливо, по мнению Алика, расценивая сказанное, как дерзость, но народность этих двоих, должно быть, не предусматривала сильных амбиций в своих представителях. Конвоиры снова переглянулись, один почесал затылок, другой задумчиво облокотился о перильце. Вокруг было по-прежнему темно, даже стало темнее. Начался дождь, стук его был слышен от нижних этажей и окон, и с крыши; откуда-то потянуло запахом залуженной почвы и мокрых веток.
Алик подумал о том, что раньше Тоня любила дождь, всегда встречала его криками и весельем, но любит ли теперь – неизвестно, правда, лицо её немного ободрилось, на скулах и по щекам проступил румянец, руки безотчётно барабанили по периллам в такт дождю, глаза округлились и блестели, как стеклянные пуговицы.