В степях Триданторы

Солодкая Мария

– Ну, вообще-то…да, – со вздохом созналась Тоня.

– Мы вместе украли, – со странной для себя поспешностью прибавил Алик. – Но это в целях самозащиты, если что.

Жандармы расхохотались недобрым смехом.

– Нет, ну вы видели такое, – сказал всё тот же первый, с тихим голосом, – в целях самозащиты – украсть! Чего только не выдумают эти люди, счастье, ещё, что их возможности ограничены!

И они снова рассмеялись, глядя друг на дружку, и было в этом

обособленном веселье что-то такое обидное, что не сдержавшись, Тоня воскликнула:

– Что вы смеётесь? Интересно, как бы вам жилось взаперти? Да и вообще, как не стыдно смеяться над теми, у кого и так прав никаких?.. А ты, что меня за руку тянешь? – Это она уже напала на Алика, – отцепись, хватит! Не видишь, какие люди нас окружают бесчестные!

Жандармы притихли, будто и впрямь немного устыдившись своего смеха, один из них, тот, который доселе молчал, да и в целом, выглядел и строже, и серьёзней, чем остальные, сказал:

– Воровать куда бесчестнее, девочка. Отдай шляпу.

– Секунду, – остановил сестру Алик, и обратился к жандармам:

– Шляпу мы отдадим, но не вам, а её хозяину. Тонь, отдай ему…

– Пожалуйста! – Почти мстительным голосом ответила Тоня и откинула шляпу от себя, в тот же момент, кто-то невидимый ухватил её, и, на глазах у поражённых взрослых, весь туман города вдруг собрался в целостную фигуру, мрачно поклонился собравшимся – и исчез. Вместе с ним пропали и дивные животные, и запах степи и разнотравья, и что-о ещё, такое родное, сказочное… Тоня вдруг снова ощутила себя маленькой пыльной мышью на задворках не менее пыльного, пускай, и по-осеннему ободрившегося, города, ни былого чувства свободы, ни восхищения… Разве что крохотная лисичка с ушами вполовину себя моргнула и юркнула за дома, и всё…

Алик тоже приуныл, молчал понуро и отчаянно, словно уже заранее готовый на все неприятности, которые обязательно положены за краюшку воли и сказки…особенно тем, кто ни первого, ни второго не достоин. По мнению окружающих, конечно.

– Мне кажется, – сказал строгий жандарм, – дело попахивает сговором с запретными элементами. Ваши родители?

– Их нет, – сказала Тоня, и тихонько прибавила: «к счастью, на сей раз».

– Что?

– Ничего, – ответил за сестру Алик. – Родителей нет, это правда.

– А по сколько лет вам?

Переглянувшись, Алик с Тоней вразнобой ответили:

– Двенадцать…

– Тринадцать…

И тут же возразили друг другу, настоя каждый на своём. Жандарм, видимо, сделал свои выводы, и спросив: «близнецы?», даже не дожидаясь ответа, сказал:

– Идите за ними, и не вздумайте удирать, понятно? – Его товарищи стали таким образом, чтобы Тоня и Алик оказались между ними, и после этого все четверо отправились в путь, а уж какой – об этом у каждого было своё понимание.

– Ну,

по крайней мере, не будем сегодня давиться этой ужасной марловкой. – В утешение себе и Алику шепнула Тоня. Марловку ни она, ни брат не любили, да и мало кому, наверно, полюбится, полужидкая каша с привкусом полыни и мыши, которую, ко всему прочему нужно есть каждый день, т.к. ничего иного «окружанам» не выдаётся, да и не положено по закону. Видимо, подумав о марловке, Алик едва заметно скривился и тоже шепнул:

– Точно, повезло же нам!

Теперь, когда город снова был чист от тумана, видно было, что всё осталось по-прежнему: Самая Большая площадь гудела людским волнением, над замком короля, над цветными башенками, покрикивали всё те же безымянные чайки, солнышко светило сквозь занавески крон, малыши наблюдали за всем с верхних веток платанов, внизу музыканты играли то одно, то другое, скакали хромые вороны…

– А куда мы идём? – Громко спросила Тоня, когда они свернули от площади в глухой переулочек. Тут было ещё мрачнее, чем в переулке Грёз, тёмные, будто зловещие, деревья нависали над косыми проборами оград, со многих крылечек поглядывали оборванного вида дети и тыкали пальцами в жандармов и Алика с Тоней. Один даже что-то пискнул, и тут же убежал в дом, а на крыльце появилась плотная женщина в платке, на проходящих она поглядела почти враждебно и, развернувшись, нарочно громыхнула дверью, но от сильного удара, видимо, не сработал замок, и женщине пришлось запирать дверь снова, на сей раз тише, и, как показалось Тоне, виноватее.

– Так куда же мы всё-таки идём? – Не обращая внимания на предостерегающие знаки брата, повторила Тоня. – Тут плохое место, если что. – Но жандармы не отвечали ни слова, только зашагали, как будто быстрее, словно им надоело сопровождать столь неспокойных арестантов. «А ведь таковыми, по сути, мы и являемся, – подумал Алик, – главное, что и делать с нами можно, что угодно, никто не заметит, не будут и искать. Соседка, разве что, вздохнёт разок, может быть. А может быть, и нет…»

– Тонь, – шепнул он, полуобернувшись, потому что шёл впереди, – держимся вместе, куда бы не попали, понятно? – Тоня вяло кивнула, видно было, что приуныла, даже начала сбиваться с шага и спотыкаться на местах, казалось бы, безупречных; Алик заметил нечто подобное и за собой, но тут же, чтобы вынырнуть из тоски, огляделся, и, поняв, что ничего отрадного вокруг не найти, постарался сосредоточиться на вспоминании трудных задач и их решений, это помогало ему овладеть собой в моменты особых, а главное, нежелательных, волнений.

Сейчас, однако, сосредоточиться было крайне трудно, к тому же, улочка перетекла в другую, не менее мрачную, почти даже чёрную, из-за аркады вьющихся растений над ней, опорой которым служили крыши и фонарные столбики. Отовсюду тут пахло заболоченной землёй, странные птицы тянули из лужиц жижу, роились мухи – то тут, то там, вдалеке кто-то словно ударял обо что-то молотом: звук получался гулкий, тревожный.

Тоня ухватила Алика за руку, ощутила холод его пальцев и поняла, что от этого ей сделалось только страшнее.