В сетях интриги
Шрифт:
Тут же легкий удар разбил императрицу, которая впервые за все славное царствование получила такое оскорбление перед целым миром от упрямого, но прямого юноши.
Король и регент уехали… Больная, тоскующая, стала таять покинутая невеста, бедная влюбленная малютка, незаслуженно испытавшая такой позор…
А императрица совсем слегла… Унынием, печалью наполнились покои дворца, вся столица…
Только наглый фаворит и его приспешники, правда, задумались, но еще не теряли своего заносчивого вида. Пока жива старая государыня –
Один только уголок в окрестностях столицы представлял исключение из того, что замечалось в Петербурге, что было и везде в царстве, куда доходили вести о нездоровье Екатерины. Там грустили, плакали, молили Бога о выздоровлении императрицы…
А в Гатчине, в этой темной кордегардии, не только хозяин ее с хозяйкою, но и все окружающие, вся эта компания несытых, грубых солдат-наемников воспрянула духом… И с надеждой, как вороны, почуявшие добычу, поглядывают в сторону Петербурга: не прискачет ли по дороге, обставленной полосатыми прусскими столбами, печальный гонец?
Не напрасно ждут здесь черных вестей. Но раньше другие вести пришли.
Прискакал бывший воспитатель Александра, генерал-майор Протасов, уединился с Павлом, поговорил с ним недолго и снова умчался обратно в столицу.
К вечеру того же 17 сентября приехали к отцу оба сына.
Старший один по приглашению вошел в кабинет. Бледен, глаза горят. Но спокоен на вид. Только руки слегка вздрагивают у юноши.
Отец, тоже бледный, взволнованный, стоит у окна, глядит в темноту ночи, словно разглядеть там что-то хочет. Подергивается все некрасивое лицо от тика, от частой нервной судороги, обезображивая еще сильнее и без того уродливые черты цесаревича.
В полной генеральской форме стоит Павел, и трость в руке.
А поодаль, совсем уйдя в тень мебели, прижавшись к стене, вырезается узловатая, угловатая фигура Аракчеева, теперь уже полковника, инспектора всей гатчинской пехоты, начальника «артиллерии» в сорок орудий, управляющего «военным департаментом» павловских владений и губернатора Гатчины… Совсем успел в короткое время втереться в больную душу Павлу этот деревянный на вид, железный душою человек…
– Ну-с, что скажете, ваше высочество? – резко окликает сына Павел. А глазами так и сверлит лицо юноши, облитое светом нарочно зажженных жирандолей и ламп.
– Через генерал-майора Протасова, ваше высочество… – начинает сын.
– Я вас не о Протасове спрашиваю! – хрипло крикнул отец. – Нечего вилять, коли к тому дело пришло… Что сами скажете? Ну-с? Прямо извольте… На него смотрите? Мешает? Не может мешать. Друг мой верный и единственный!.. Да, единственный-с покамест! Других не вижу кругом. Все враги… все предатели… до родных сыновей даже… Вот вы пришли – молчите… Что же? Не вызнать ли что явились, а потом предать меня матушке моей любезной? Этой старой… грешнице коварной… Ась?
– Ваше высочество, я прошу вас…
– Что? Обидно? Отец
– Ваше высочество, верьте… Я именно приехал… Мое желание…
– Не размазывать. Явились, так рапортуйте по порядку… Ну-с?
Ухватясь за предложение отца, Александр, не умевший подыскать тона и слов для разговора о важном деле, ради которого явился, вытянулся в струнку, как на вахтпараде, и отчетливо заговорил:
– Два дня тому назад неожиданно вечером вызван был к ее величеству, которая по нездоровью в постели у себя находиться изволила…
– Так… Ну-с?
– Удостоен был разговора наедине… Сказано было сначала косвенно, намеком, а потом и прямо изъяснено о желании непременном ее величества… в случае своей кончины… по нездоровью весьма ожидаемой, внезапно пристичь могущей…
– Ну-с… ну-с…
– Видеть на престоле не сына, то есть ваше высочество, а внука, меня то есть, ее величеству неотложно желательно. Все для того шаги исполнены…
– Итак… Ну-с?.. – все более хрипло и злобно вставляет отец.
– И бумаги важнейшие составлены, даже на руки отданы лицам первым в армии и в гражданском управлении, и они…
– Кто?! Кто?! Поименно извольте-с…
– Румянцев-Задунайский… Суворов-князь… Остерман и Безбородко.
– Ага… Угу!.. – вставляет хрипло между именами Павел. – Ну-с? Так-с?..
– И мне вручен был пакет бумаг сих важных со списками…
– Где? Где они?
– Вернуть их ее величеству должен. Но вот здесь показать могу…
Схватил листы, жадно проглядывает Павел. Еще удерживаются скрюченные пальцы, чтобы не измять, не изорвать ненавистных листков, исписанных такими ужасными для Павла распоряжениями… Отдал сыну листы.
– Так-с… Ну-с?..
– И приказано тогда же обо всем подумать, ответ свой дать скорее…
– Ну-с… А вы-с?..
– Обещал исполнить волю ее величества… И тогда же приказание последовало: никому, а вашему высочеству наипаче, ничего не говорить… Но по долгу сыновнему…
– Да, да! По законам Божеским и человеческим обязан был немедля сказать. Хорошо. За это хвалю… Вижу: мой сын не…
Оборвал Павел. Задумался.
– Что же вы отвечать теперь станете, ваше высочество?
– Не знаю, ваше высочество… Как сами приказать изволите, так и поступлю. А до тех пор, оберегая себя… и вас, батюшка, опасался прямо отклонить дело…
– И то хорошо… Умно. С ними осторожно надо, с этими… Там все мои враги, что и смерть мою отыщут, ежели что… Вот Протасов-старик… да он! – указывая на Аракчеева, сказал Павел. – Только и есть друзей у меня… И у вас. Помните, сын мой!
Он поманил ближе Аракчеева, который, изогнувшись, подошел, словно пес, неуверенный: приласкают или побьют его хозяйские руки?