В руках врага
Шрифт:
Услышав известие о том, что он получил чин майора, Иван Михайлов заплакал. Он упал на колени, и под тяжестью его тела треснули кафельные плитки. Он стал молиться. Он благодарил Господа, Святого Николая Угодника, а также Ленина, Маркса и Сталина.
Василивич приказал ему замолчать. Но Иван не слушал. Он просил Господа получше присматривать за Лениным и Сталиным, которые в настоящий момент были на небесах.
— Мы же не верим в загробную жизнь, майор, — ядовито напомнил Василивич.
— А куда же уходят после смерти лучшие коммунисты? — спросил майор
— Они сходят с ума, — ответил генерал Василивич, веривший, что коммунизм будет наилучшей формой государственного устройства для человека — надо вот только устранить некоторые дефекты (его, однако, постоянно тревожила мысль, не коренятся ли причины этих дефектов в самом человеке). Такая логика с неизбежностью приводила к выводу, что человек сам по себе еще не готов быть сам себе судьей и правителем.
— С ума сходят, — повторил Василивич.
В комнате стоял холодильник, набитый сувенирными бутылочками виски и банками прохладительных напитков. Коридорные ежедневно проверяли содержимое холодильника и вставляли в счет стоимость всего потребленного.
Василивич открыл семидесятиграммовую бутылочку «Джонни Уокера» с красной этикеткой и стал делать пометки в списке. Имена не были даже закодированы. Просто список. С таким же успехом можно было дать ему листки, вырванные из телефонной книги. В его распоряжении не было спецгрупп, которым можно было бы дать инструкции и поставить задачи. Но Иван, все еще не пришедший в себя от возбуждения по поводу производства в майоры, мог горы свернуть, добираясь до очередной жертвы.
Что ж, пусть даже от всей его команды останутся рожки да ножки, сам Василий Василивич не намерен нарушать устав. Он заметил в списке фамилии семи итальянских коммунистов, к которым испытывал теплые чувства.
Каждое утро они с Иваном дважды должны «входить в контакт» и продолжать акты ликвидации до тех пор, пока полиция не установит их приметы — только тогда они дадут задний ход. Уже были известны приметы членов группы «Альфа» и группы «Дельта». Раньше, в более здравые времена, их бы сразу отозвали в Москву.
Его оторвал от дум плач Ивана.
— В чем дело, Иван?
— Ну вот, я майор, а командовать мне некем!
— Когда вернешься домой, там будет над кем покомандовать, — пообещал Василивич.
— А можно мне вами покомандовать?
— Нет, Иван.
— Ну хоть разочек?
— Завтра, Иван.
Рано утром в небольшом городишке под названием Палестрина под Римом доктор Джузеппе Роскалли сварил себе кофе и разогрел булочку. Он тихо напевал что-то себе под нос, когда снимал кофейник со старенькой железной плиты, схватившись за ручку той же застиранной тряпкой, которой вытирал посуду. Он был одним из столпов «москвичей» — небольшой фракции итальянской коммунистической партии, следовавшей линии Москвы. По крайней мере, так было до прошлой недели, когда его бывший друг опубликовал разоблачительную статью о жизни в России, а уже на следующий день его раздавило кабиной лифта. Доктор Роскалли не сомневался, что это было убийство, как не сомневался, что за этим
Роскалли мысленно сочинил речь, и у него в ушах уже звучали аплодисменты. Он обвинит Москву в том, что ее нынешние правители ничем не отличаются от царей, только цари были некомпетентными и на флаге у них был крест, а не серп и молот.
«Вы, кто объявляете себя слугами народа, в действительности являетесь господами! Вы — новые рабовладельцы, новые феодалы, живущие в роскоши и изобилии, в то время как ваши несчастные крепостные трудятся за гроши. Вы — олицетворение мерзости в глазах мыслящих и прогрессивных людей всего мира!»
Ему нравилось слово «мерзость». Оно в данном случае было очень подходящим, потому что радужные обещания России выглядели куда более отвратительными на фоне ее реальности. Только американская киноактриса с мякиной вместо мозгов могла бы этого не заметить. Нормальные же люди все больше и больше осознавали коммунистическую угрозу.
Он услышал стук в дверь, и голос снаружи сообщил ему, что почтальон принес пакет. Он открыл дверь. На пороге стоял хорошо одетый мужчина с коробкой, завернутой в блестящую серебряную бумагу и перевязанную розовой ленточкой. Мужчина улыбнулся.
— Доктор Роскалли?
— Да, да, — ответил Роскалли, и тотчас из-за спины щеголя вырос исполин, зажавший непомерной ладонью рот доктору Роскалли. Ладонь легла на лицо, закрыв его целиком. Роскалли почувствовал, как большой палец, точно шип, вонзился ему в позвоночник, и, ясно видя все происходящее сквозь похожие на бананы исполинские пальцы, ощутил, как нижняя часть его тела поплыла куда-то, а потом он словно попал в гигантские кастаньеты, и жизнь одним щелчком выскочила из него.
— Положи тело у кресла, Иван, — сказал Василивич.
Аналогичный пакет в то же утро доставили Роберту Бакуайту, американцу, работавшему по контракту в итальянской нефтеперерабатывающей компании. Бакуайт был геологом. Кроме того, Бакуайт работал на ЦРУ. В другое время его бы сочли обыкновенным шпионом, к которому надо всего лишь приставить советского шпиона.
Бакуайт был, в общем-то, мелким фигурантом, которого после его смерти должны были заменить таким же. Его смерть не принесла бы никаких дивидендов, разве что позволила бы «Треске» вставить очередное имя жертвы в свои отчеты, посылаемые в Центральный Комитет.
Итак, когда Бакуайт возвращался к себе домой (а жил он в небольшом городишке АльСано), где его дожидалась любовница, двое мужчин остановили его машину на шоссе. Один из них держал в руках коробку в серебряной обертке с розовой ленточкой.
— Синьор Бакуайт?
Бакуайт кивнул, и его голова не успела докончить кивок. Шея Бакуайта переломилась у основания.
— Возьми его бумажник, Иван.
— Но вы же говорили, что нам нельзя воровать.
— Верно. Просто я хочу, чтобы выглядело так, будто его обворовали другие.