В раю

Хейзе Пауль

С этими словами Юлия крепко обняла Янсена и долго, горячо его целовала. Потом она быстро от него оторвалась и, отворив калитку, исчезла в темной аллее сада. Янсен ждал, чтобы она зажгла свечу. Он не мог примириться с мыслью, что приходится расстаться таким образом с Юлией, но в то же время знал, что ему будет еще труднее уйти, когда в окнах покажется свет. Юлия, войдя в свою комнату, не велела подавать лампу, которую старик лакей для нее было приготовил. Она разделась при слабом мерцании уличных фонарей, свет которых проникал через жалюзи, и ощупью добралась до постели, на которой, с сильно бьющимся сердцем и пылающими щеками,

провела много часов без сна, мечтая о будущем блаженстве.

Розенбуш также не особенно торопился отвести домой свою даму. Оба были в веселом расположении духа; в особенности же Розанчик был, что называется, в ударе, так что Анжелика смеялась почти без умолку. Они очутились перед домом Анжелики как-то нечаянно и вовсе того не желая.

— Прогулка в морозную зимнюю ночь, после веселой попойки, — дело очень хорошее, — сказала Анжелика.

Мимо их проезжал шагом извозчик. Розенбуш предложил ей прокатиться еще в Нимфенбург. Но она и слышать об этом не хотела и посоветовала Розанчику, вместо того чтобы искать товарища для ночного кутежа, отправиться прямо домой, так как у него в голове и без того шумит.

Впрочем, оказалось, что и сама Анжелика была не в состоянии отомкнуть дверь. Вследствие этого ей поневоле пришлось терпеливо выслушать замечание Розенбуша, что дело и с ней обстоит не совсем благополучно. Напевая арию из «Волшебной флейты» «Мужчина должен направлять ее шаги», Розанчик завладел ключом Анжелики и сильным толчком растворил перед ней дверь.

— Конечно, я не такая мастерица владеть ключом, как известные искатели ночных приключений. А впрочем, я вам очень благодарна, спокойной ночи!

С этими словами она хотела уйти, но Розенбуш, будучи в веселом и отчасти даже разнузданном расположении духа и видя перед собою девушку, которая с раскрасневшимися щечками и в капоре была довольно авантажна, не мог удержаться, чтобы не обнять ее и не чмокнуть в губы.

Это было уж слишком много.

— Господин Розенбуш, — сказала она совершенно холодным тоном. — Вы выпили больше, чем в состоянии вынести, и не знаете, что делаете, поэтому я не могу отнестись к вашему поступку так строго, как сделала бы это в другое время. Замечу вам только, что меня зовут не Нанни. Имею честь кланяться.

Она сделала ему форменный книксен и хотела быстро пройти мимо, но он удержал ее за бурнус и произнес комически плачевным голосом:

— Вы несправедливы ко мне, Анжелика. Ей-богу, я питаю к вам такое чертовское уважение, я так беспредельно почитаю в вас образец всех женских добродетелей, что скорее откушу свою голову, чем позволю себе перед вами забыться. Но подумайте хорошенько, ведь у нас теперь санный путь, и хотя мы оба пришли сюда пешком, я все-таки думал, что в качестве верного вашего рыцаря могу воспользоваться теми правами, как если б катался с вами в санях. Если я немного и ошибся, то все же с вашей стороны было бы слишком жестоко подвергать меня за это на вечные времена вашему гневу.

Анжелика не могла не рассмеяться, видя, какую комично-грустную, кающуюся физиономию скорчил ее кавалер.

— Ну уж бог с вами. Мы, христиане, признаем, что в Рождество снизошло на землю помилование всем грешникам. Да будете же прощены и вы!

— Благодарю, — сказал Розенбуш совершенно спокойным голосом. — Теперь, дорогая сестра во Христе, запечатлейте ваше торжественное прощение добровольным, братским поцелуем, дарованным мне под

звездным покровом ночи. Вы не вправе отказать мне в этом, если не хотите, чтобы я провел бессонную ночь. Надеюсь, что вы не филистер, дорогая Анжелика?

— А ведь на этот раз жаль, что я не филистер, — со вздохом сказала она и дружески, без сопротивления, подставила ему свои розовые губки. Затем, пожелав еще раз Розенбушу спокойной ночи, она удалилась и особенно тщательно заперла за собою дверь на ключ.

КНИГА ШЕСТАЯ

ГЛАВА I

Наступивший новый год не принес с собою ничего нового.

В половине января густой снег валил большими хлопьями. У подъезда отеля, в котором жила Ирена с дядею, уже с час стояла карета старой графини; кучер в богатой медвежьей шубе дремал на козлах. Лошади, понуря головы, терпеливо стояли, несмотря на падающий снег. Казалось, однако же, что снеговые тучи истощатся скорее, чем шумный поток немецких и французских фраз, которыми осыпала болтливая, старая дама рассеянно слушавшую ее Ирену.

Дядя сидел в сторонке, в оконной нише, перелистывая какую-то иллюстрированную охотничью книгу. Только изредка вмешивался он в разговор, спрашивая о том или другом знакомом, что всегда служило графине материалом целой главы из городской летописи.

Когда доложили о приходе поручика, радостное «ах!» вылетело из уст Ирены. На этот раз даже мокрые от снега ботфорты и поношенная шинель Шнеца не оскорбили ее чувства изящного, напротив того, Ирена приветствовала поручика как избавителя и протянула ему руку с благодарною улыбкою, на которую он, не снимая своей грубой замшевой перчатки, отвечал крепким пожатием.

Оказалось, впрочем, что Ирена обманулась в своих ожиданиях. Шнец молча опустился в кресло, протянул свои длинные ноги, и пока гостья с оживлением продолжала прерванный было его приходом рассказ о городских новостях, он мерно отбивал такт, ударяя хлыстиком по ботфортам.

Графиня была ходячим календарем великосветских праздников, балов, вечеров, раутов и французских любительских спектаклей у того или другого посланника, на них вращался весь ее разговор. Она обсуждала с чрезвычайным жаром вопрос о том, будут ли в этом сезоне даваться балы при дворе, когда и сколько именно, вспоминая при этом былые времена, проводя параллель между нынешними празднествами и балами — увы! — уже минувших дней, на которых она была первой красавицей. Вдруг графиня как будто спохватилась, что говорит все время одна и что другие не принимают участия в разговоре.

— Mais savez-vous mon cher Schnetz, — обратилась она к поручику, — que vous avez une mine a faire peur? Je ne parle pas de votre toilette^[65] — в этом отношении вы нас никогда не баловали; но пока я посвящаю Ирену в программу предстоящих зимних мюнхенских развлечений (она ни под каким видом не поедет в самый центр холеры, в разбойничью страну, где приступают с ножом к горлу к истинной религии и к представителю ее, главе Церкви, святому отцу), вы сидите как Гарпократ, се Dieu du silence et on voit bien que vous vous moquez interieurement de tous ces plaisirs innocents.^[66] К танцам в наше время мужчины действительно совсем охладели, но я не могу себе представить, чтобы даже маскарады не интересовали их более.