В раю
Шрифт:
Когда художник спрыгнул с подоконника, его встретили всеобщие рукоплескания. Он принимал их, нахмурив чело и крепко сжав губы; видно было, что принесенная жертва не облегчила ему душу. Даже дружеский привет Янсена не скоро мог разогнать его неудовольствие. Ясно, что тут была предана огню, так сказать, собственная его душа.
Феликс, глубоко тронутый энергичным поступком грека, только что хотел подойти к юноше, стоявшему поодаль в густых облаках табачного дыма, как на церковной башне пробило двенадцать часов. Все речи тотчас же смолкли, стулья задвигались, и Феликс только тут заметил, что Эльфингер, бывший сегодня на очереди, вышел уже несколько времени тому назад вместе с Розенбушем.
Дверь в среднюю залу внезапно отворилась, и на пороге, освещенном несколькими стенными лампами, на подставках, завешенных красной драпировкой, открылся кукольный театр, занимавший почти всю ширину двери. Стол поспешно отодвинули в сторону и поставили для зрителей стулья рядами. Когда все уселись на места, сыграна была на флейте коротенькая увертюра, после чего занавес поднялся, на сцену маленького театра вышла кукла во фраке и черных панталонах, со шляпою в руке и с видом, вполне приличествующим режиссеру, имеющему сообщить нечто официальное, проговорила следующий пролог:
— Приветствую вас, посетители рая, и благодарю за милостивое внимание. Я также пил из того священного источника красоты, который почитается теперь одними лишь детьми да глупцами. Да, наше место не там, где товар ценится аршинами. Оттого-то поэзия, изгнанная из действительного мира, стремится назад в свою отчизну, в давно забытый рай.
Нынешнее поколение, которое так много о себе воображает, как жалко изменило оно всему прекрасному! Человек, который обдумывает вечные истины, вместо того чтоб как-нибудь, даже хоть ползком, красться к золоту, слывет в наше время праздношатающимся. В каких бы чудных аккордах ни изливались вздохи любви, ни в чьих глазах не вызовут они слез благоговения. А если б красота вздумала явиться теперь без покрывала, то она послужила б только целью злостных насмешек.
Поэты и прежде уже жаловались, что их не ценят и не понимают, что масса сама по себе пошла, и лучшие даже ее люди не одарены чувством изящного, наконец, что мужчины грубы, а женщины находятся в состоянии рабства. Теперь же никто не посмел бы отрицать, что все идеальные мечты окончательно исчезли и что, при ярком свете ясного дня, поэзия блуждает лишь как призрак.
Прошли те времена, когда народ собирался толпами слушать муз, целомудренно и строго открывавших ему неизведанные глубины жизни. Теперь, если когда и бывает давка перед театральной кассой, так это лишь в тех случаях, когда на сцене идет что-нибудь пошленькое и возбуждающее сладострастные ощущения. Величественные характеры трагедии и легкие, фантастические шутки никого уже более не интересуют.
Даже и сам дьявол теперь уже изгнан с немецкой сцены, и если на ней когда и является, так разве в «Фаусте», где его прикрывает великое имя Гёте. У нас же в раю он может смело показаться: дам здесь нет, он никого не испугает; здесь сумеют оценить истинную силу даже и в самом черте. Вообще в раю царствует полная свобода, так что даже не поставят в преступление, если мы как-нибудь, обмолвясь, заговорим стихами. Нам это будет, впрочем, простительнее, чем кому-либо другому, так как:
Поистине сказать, на нашей труппе
Искусства чистого лежит печать;
Ни ссор, ни брани в храме муз не слышно,
Нет зависти и злобы тоже нет;
Довольны жалованьем все актеры,
Всегда здоровы, веселы всегда…
Но замолчим. Реклам для нас не нужно…
Афиша остальное объяснит.
Маленький
БРАТЬЯ-НЕГОДЯИ
Кукольная комедия в трех действиях с прологом
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Каспар, поэт.
Мельхиор, живописец. Бальтазар, музыкант. Гинц Готгетрей, магистратский писец. Ганс Леберехт, молодой купец.
Кунц Лейзеганг, портной. Хозяин трактира «Слон». Незнакомец.
Дозорные, ночные сторожа.
Место действия — маленький немецкий городок.
Время — густой мрак Средних веков.
Вскоре после того занавес опять поднялся. Сцена представляла трактирную комнатку, убранную в средневековом вкусе. За столом сидели двое молодых именитых горожан Гинц Готгетрей и Ганс Леберехт и пили вино. За прилавком подобострастно сидел трактирщик, вся фигура которого выражала полную готовность услужить посетителям. В углу комнаты, поодаль от прочих сидел Незнакомец, завернувшись в широкий черный плащ с красной подкладкой. На голове у него был черный ток с красным петушьим пером, лицо имело какое-то таинственное и вместе с тем злобное выражение.
ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
Ганс Леберехт. Черт побери, Гинц, что это с тобой сделалось: ты сидишь совсем насупившись и вместо того, чтобы пить, только посматриваешь на стакан? Стыдно тебе так сокрушаться о коварной изменнице. А еще мужчина! Как будто свет клином сошелся!
Гинц Готгетрей. Другой такой уж не найти.
Ганс. Бог создал женщину на радость и забаву мужчине, а никак не для того, чтобы из-за нее горевать да убиваться. Сам царь Соломон премудрый сказал: «Если тебе изменила красотка, ты, значит, ошибкой не ту полюбил». За эту вину в наказанье ты должен другую сыскать и так продолжать, пока не найдешь настоящей.
Гинц. Чтоб их всех разорвало! Лучше моей Леночки все равно не сыщешь. Какая она была добрая, верная, как меня любила!..
Ганс. Так, именно так — пока не полюбила другого. Ха, ха, ха — нынче девки словно как на балу, так и переходят из рук в руки.
Гинц. Нет, Ганс; тут дело было, видно, неспроста. Наверное, ее, бедную, попотчевали каким-нибудь любовным напитком или приворотным зельем. Ах, Леночка! Ах, бедная Леночка!
Ганс. Ну, может быть, что ей и вскружили голову рифмоплетством: ведь сам ты, когда за ней ухаживал, так туда же — сочинял ей стихи. Теперь сам на себя и пеняй, коли другой ловчак поддел твою Леночку на ту же приманку. Все это в порядке вещей.
Гинц. И добро бы уж, приходилось терпеть от кого другого, а то этот проклятый рифмоплет просто какой-то окаянный подкидыш без роду, без племени. Наш город вскормил его, так сказать из милости, и в благодарность за это он, негодный прощелыга, осмеливается затрагивать нас, потомственных граждан, обижать меня, присяжного юриста, да еще секретаря в здешней думе. Я сам, мой отец, мой дед — все мы честным трудом зарабатывали себе здесь кусок хлеба, а этот бесстыдник…
Ганс. Вот видишь, до чего ученость-то тебя довела. Я же, слава богу, почитай ничему не учился, окромя как ежели разобрать какой счетец аль записать что в книгу по нашей, то есть магазинной, части. Ну и насчет векселька тоже маракуем, если, значит, без всяких прибауток. Вот по моей-то простоте я и отыскал невесту, как есть себе по вкусу, и с ней десять тысяч в придачу; душой она и сердцем простовата, а стихов так почти и в глаза не видала. Хоть она собой очень хороша, а уж такой молодчик, к какому попалась твоя Леночка, ее не подцепит… Эй, хозяйка, дай-ка еще кружечку, выпьем за здоровье моей Марианны!