В раю

Хейзе Пауль

Юлия сочла за лучшее благоразумно промолчать и кивнула лишь головой в ответ на предположение барона. Это вполне успокоило старика. Он снова повеселел, поцеловал несколько раз руку Юлии и, прощаясь, просил помочь ему, по мере возможности, в исполнении родительских обязанностей.

— Передайте рыжеволосой упрямице, — прибавил он, провожая Юлию по лестнице, — что я совсем не хочу непременно навязываться ей собственною особой: мы можем переговариваться письменно и постепенно свыкнуться с мыслью о взаимной нашей родственной связи. Впрочем, я ее не намерен стеснять. Жизнь в Германии кажется мне уже слишком богата приключениями — я удалюсь в мирные пустыни Африки. Шкуру первого убитого мною льва преподнесу я вам, мой прелестный друг, в награду за старания свести

отца с дочерью, которая, сказать между нами, ничего и знать не хочет о своем родителе.

ГЛАВА XVII

Вернувшись домой, Янсен чувствовал себя чрезвычайно утомленным; даже бурная радость, с которою встретила его Франциска, не могла его окончательно расшевелить. Он не расспрашивал ни дочь, ни приемную ее мать о происшедшем, был молчалив, отвечал на вопросы как-то невпопад. Закусив немного, он чуть было не заснул за столом, но, собравшись кое-как с силами, бросился на постель и тотчас же крепко заснул, успев, однако, отдать приказание разбудить себя к шести часам.

Вечером, Франциске еле-еле удалось его разбудить. Проснувшись, Янсен почувствовал себя гораздо лучше и, может быть по этому самому, не мог решиться встать сразу с постели. Он как бы наслаждался восстановлением физических своих сил и безотчетным ощущением нравственного спокойствия, которого ему давно уже не приходилось испытывать. Янсену живо помнились последние слова его возлюбленной; он понимал их значение. Его несколько страшила мысль, что он, может быть, ошибается; но тем не менее надежда и уверенность на близкое счастье одерживали верх над сомнениями.

Когда же Янсен наконец встал с постели, он имел вид человека, только что оправившегося от тяжелой болезни. Кровь текла быстрее по его жилам. Он радовался этой внезапной перемене, совершенно забывая, что еще утром желал быть глубоко зарытым под землею. Он то целовал свою дочь, то пожимал руку старушке (приемной матери Франциски не было дома) и наконец отправился к своей возлюбленной.

Подойдя к дому, где жила Юлия, Янсен заметил с удивлением, что все окна ее квартиры были ярко освещены. Он знал, что Юлии нравилось, когда в комнатах было светло; но на этот раз освещение было ярче обыкновенного. Он спросил о причине такой необычайной иллюминации старого слугу, снимавшего с него шинель, но никак не мог добиться сколько-нибудь удовлетворительного ответа и был неприятно поражен, когда, отворив двери, очутился в сильно освещенной и наполненной гостями комнате.

Правда, все гости были хорошие его знакомые. На диване, рядышком со старым Шёпфом, сидела Анжелика. Россель, как и следовало ожидать, расположился в удобном кресле. Розенбуш и Коле, по-видимому, были погружены в созерцание висевших на стенах гравюр. Сама хозяйка дома толковала о чем-то с Эльфингером и Шнецом; близ окна стоял накрытый стол, убранный цветами. Приемная мать Франциски как раз доканчивала эту художественно-орнаментальную работу. Все были в нарядных костюмах, и даже Розенбуш отрекся на этот раз от своего полинявшего за лето исторического бархатного сюртука и нарядился в прекрасный фрак, который, правда, был ему немного широк, так как был взят заимообразно из гардероба Росселя. Но, несмотря на всю простоту наряда, всех прекраснее была хозяйка дома. На ней было белое платье из тонкой шерстяной материи. На шее была надета в несколько рядов гладкая золотая цепочка с медальоном, в котором был миниатюрный портрет ее матери. В гладко причесанных волосах воткнуты были мирты и фиалки, а на груди был приколот темно-пунцовый цветок гранатового дерева.

Янсен чуть не отскочил от удивления, и на лице его выразилось самое безотрадное разочарование. Причина этого разочарования была совершенно понятна одной только Юлии, принявшей тотчас меры к ее устранению. Янсен не успел еще хорошенько осмотреться, как почувствовал себя в объятиях своей возлюбленной. Она прошептала ему на ухо что-то такое, что вполне его обезоружило.

— Вот, наконец, и он, — сказала Юлия, увлекая Янсена на средину комнаты. — Прежде всего я должна извиниться

перед вами, милостивый государь, в том, что не приготовила вас к такому торжественному приему. Я пригласила на вечер исключительно лишь близких друзей, но я все-таки знаю, что господин Янсен сегодня не желал бы видеть здесь никого — кроме меня. Хотя я вообще охотно исполняю все твои желания — на этот раз я должна была поступить иначе. Друзьям нашим известно, что я давно уже решилась связать свою жизнь с твоей узами, которые разорвет только смерть. Для моей девической гордости было обидно вступить в нашу общую новую жизнь втихомолку, как бы совершая что-то нехорошее, а потому я решилась вступить в нее открыто, как это делают в подобных случаях другие счастливицы, сопровождаемые добрыми пожеланиями своих друзей. Надеюсь, ты на меня не рассердишься?

Она на мгновение умолкла, волнение мешало ей говорить. Янсен пришел в такое смущение, что не мог найти слов для выражения своих чувств, и, схватив руку своей невесты, покрывал ее поцелуями. Юлия снова оправилась и продолжала немного тише:

— Как странно иногда меняются роли. Вообще, обычай требует от невесты, при бракосочетании, одно только «да» перед алтарем. Здесь нет алтаря и невеста держит сама венчальную свою речь. Я должна сознаться, что, отдав этому дорогому мне человеку свое сердце и поклявшись ему в вечной верности, я рассчитывала устроиться несколько иначе. Я надеялась, что мне, как и другим невестам, можно будет открыто перед алтарем освятить свой союз. Этому не суждено было совершиться, и я считаю себя не вправе быть настолько трусливой и мелочной, чтобы исполнение какой бы то ни было формальности поставить выше счастья двух любящих друг друга людей! С тех пор как для меня выяснилось, что дело идет о счастье и благосостоянии всей его жизни, как частного человека и как художника, я перестала колебаться. Мы оба уже не первой молодости и настолько опытны, что не можем ошибиться в наших чувствах. Мы связаны неразрывно, поэтому наш союз должен рассматриваться не как легкомысленный проступок или шалость, а как нечто, предопределенное самим небом. В силу этого предопределения я становлюсь его женою, а он моим мужем.

Юлия на минуту остановилась, так как ей изменил голос. Наступила полнейшая тишина. Мужчины, исключая жениха, не сводившего глаз с своей возлюбленной, стояли потупив взоры, в торжественном молчании, совершенно как если б они были в церкви; приемная мать Франциски закрыла платком глаза. У Анжелики слезы текли по лицу, что называется в три ручья, но в то же время она старалась взглядами ободрять свою подругу. Когда Юлия обернулась, Анжелика поспешно подала ей небольшую серебряную чашу, которую держала наготове, причем втихомолку пожала ей руку. В этой чаше лежали два, уже не новых, золотых кольца, носивших на себе следы долгого употребления.

— Это обручальные кольца моих родителей, — сказала невеста. — Они, в течение многих лет, служили символом союза, прочности которого не могли поколебать ни счастье, ни несчастье. Я думаю, что ты не будешь иметь никаких возражений против того, чтобы мы освятили наш союз этими кольцами. Вот кольцо, врученное когда-то моему отцу моею матерью. Передавая его тебе, я, в присутствии наших друзей, обещаю быть верной женой тебе и доброй матерью твоему ребенку, если, впрочем, ты не раскаиваешься в том, что посвятил мне свою жизнь.

Она не могла договорить. Тронутый и потрясенный до глубины души, Янсен схватил кольцо, надел его на первый попавшийся палец, порывисто заключил зардевшуюся как маков цвет невесту в свои объятия и, по-видимому, не хотел ее из них выпустить. Грудь его колыхалась от сдерживаемых рыданий. Он прижал лицо к шее Юлии, стараясь скрыть слезы, падавшие дождем на ее волосы.

Никто из присутствующих как бы не замечал этой потрясающей сцены. Россель серьезно изучал рисунки обоев, старый Шёпф вынул свой платок и обтирал им очки. Эльфингер стоял у рояля спиною к жениху и невесте и перелистывал какие-то ноты, Анжелика бросилась в объятия приемной матери Франциски, а Коле, без всякой видимой к тому причины, пожимал руку Розенбуша.