В раю
Шрифт:
— Ты думаешь? — сказал он как-то странно. — Мы с Феликсом были друзьями, а потому, конечно, каждый из нас хорошо знает, что для другого нужно. Ну, бедное дитя, вскрой письмо: тогда ты увидишь, какие фокусы выкидывает иногда случай, чтобы сделать невозможное возможным. Прочти его мне, хотя, вероятно, оно ничего нового сообщить и не может.
Юлия нетерпеливо разорвала конверт и, облокотившись на окно, прочла следующие строки.
ГЛАВА XIV
Феликс — Янсену.
«Мы расстались вчера. Пораженный удивлением, я бежал как сумасшедший,
Но я все же обязан покаяться перед тобою — нет, не перед тобою, а перед самим собою, и моя исповедь, до которой тебе, может, нет дела, послужит облегчением только мне, — облегчением, в котором ты мне, во имя нашей прежней дружбы, не откажешь.
Я постараюсь быть по возможности кратким.
Тебе известно, что я, еще при жизни отца, был послан на морские купанья и дважды проезжал город, в котором ты жил, в первый раз на пути в Голландию, где у меня были дела, и затем на обратном пути домой, куда меня безотлагательно призывали полученные известия. Тогда я хотел избавить нас обоих от такого короткого свидания, после столь долгой разлуки. Ты между тем женился и сделался отцом. Я хотел видеть твою жену и твое дитя и ради этого именно откладывал свидание до более удобного времени и пролетел мимо Гамбурга, не подозревая…
Несмотря на все беспокойство об отце, меня преследовало одно тяжелое воспоминание. Ты знаешь, что я довольно легко относился к aventures galantes[107] и никогда особенно не упрекал себя за легкомыслие. Я был всегда совестлив с совестливыми и легкомыслен с легкомысленными. Я никогда не старался обдуманно и с намерением нарушать чей бы то ни было душевный покой и давно уже созрел для более прочного счастья, чем то, которое можно встретить в попадающихся на дороге bonnes fortunes.[108]
Но чтобы не казаться лучше, чем был, я должен сознаться, что запретные плоды казались мне все еще привлекательными, потому только, что висели высоко и каждая, даже посредственная, Юлия могла заставить меня играть роль Ромео, лишь бы только веревочная лестница, ведущая на ее балкон, была достаточно опасна.
Перед самым моим отъездом на Гельголанд подобная случайная связь с одной необыкновенно умной женщиной неожиданно окончилась трагически. Один из ее отвергнутых поклонников застрелился из любви к ней, так что даже легкомысленная и непривычная к самопожертвованию женщина на этот раз отнеслась к делу серьезно, и я получил отставку.
Вследствие этого я был мрачно настроен; к тому же мои нервы еще более расстраивались весьма непрактичными квазиуспокоительными средствами — чрезмерными занятиями и бессонными ночами, и я заботился об остальных посетителях на водах столько же, сколько о ракушках и морских травах на берегу.
Вдруг обстоятельства переменились. Среди нас показалось странное
Рано поутру она показывалась на взморье в наряде, возбуждавшем зависть всех женщин. Эту зависть возбуждала не ценность материи или отделка, но замечательное изящество простейших шалей и вуалей. Лицо ее, своими чрезвычайными контрастами, невольно должно было бросаться всякому в глаза. Распущенные по плечам ее волосы золотисто-красного цвета красиво блестели на солнце, черные брови резко обрисовывались на матовой белизне лица, взгляд мягких голубых глаз был так прост, так невинен, что, казалось, не подозревал того общественного внимания, которое возбуждал. На лицо был опущен короткий черный кружевной вуаль. В остальном мне нечего тебе ее описывать.
Женщины, конечно, уверяли, что волосы и брови подкрашены и что такое сочетание цветов в природе невозможно; тем не менее это не мешало мужчинам находить ее прелестной. Какой-то старый англичанин первый имел смелость заговорить с ней как с землячкой. Она ответила ему на чистом английском языке, но так коротко и отрывисто, что отбила и у других охоту к подобным попыткам.
Между тем, казалось, ей самой наскучило уединение, в котором она провела первые дни. Она заговорила с одной дамой из Линенбурга, приехавшей на воды со своею больною дочерью, и как бы из участия завязала с нею знакомство, которое, впрочем, через несколько дней ей так наскучило, что она перестала его поддерживать. Так как таинственная дама говорила по-немецки, хотя и с английским акцентом, то вскоре несколько по уши в нее влюбившихся молодых людей отважились завести с нею знакомство. Она обращалась со всеми со сдержанною холодностью, и вскоре около нее образовался целый штат, в который попали и некоторые знакомые мне молодые люди.
Они рассказывали мне о незнакомке, о странной смеси холодной, детской наивности, изысканного кокетства, сентиментальности и необузданной запальчивости. Английская холодность и голубиная нежность, с которыми она показывалась в обществе и с которыми, не то от скуки, не то иронически, соглашалась на ухаживание своих обожателей, были у нее только маскою. С глазу на глаз высказывалась в ней другая, более развязная натура, какая-то предательская меланхолия и благосклонная мягкость. Лишь только ободренный обожатель, бывало, разнежится и, не довольствуясь протянутым ему мизинцем, попытается схватить всю руку, она тотчас же напоминает одураченному безумцу о границах благоразумия самыми едкими насмешками и с этой минуты обращается с ним самым безжалостным образом, не выпуская его в то же время окончательно на свободу.
Многие из моих знакомых испытали это на себе; они рассказывали мне о своем постыдном поражении с такими подробностями, что я не мог не узнать в этой женщине холодной кокетки, каких я, надо сознаться к чести ее пола, встречал очень редко. Отвращение мое к прелестной русалке росло под впечатлением этих рассказов. Вместе с тем во мне созревала мысль, что было бы добрым делом и в то же время заслугой по отношению ко всему мужскому населению острова изловить эту искусную кокетку в собственных ее сетях.