В присутствии врага

Джордж Элизабет

Барбаре казалось, что бушующий в ней гнев прожигает ее грудь насквозь. Ей хотелось влепить ему пощечину. Но в ушах звучал голос Линли, приказывающий ей держаться. Поэтому она заставила себя думать, как лучше протянуть время. Она надеялась, что это будет нетрудно сделать — ведь ее оправдание прямо здесь, в доме. Она отстранилась от него и прошептала:

— Проклятье, Робин! Твоя мама. Она же там, в спальне. Мы не можем…

— Она спит. Я дал ей две таблетки — до утра не проснется. Беспокоиться не о чем.

План номер один провалился, подумала

Барбара. И тут до ее сознания вдруг дошел смысл его слов — таблетки. Таблетки! Какие именно таблетки? Нужно немедленно вернуться в ванную, потому что, хотя почти не остается сомнений в том, что она найдет среди пузырьков, выброшенных ею в раковину из аптечки, она должна убедиться в этом.

Робин отрезал ей путь к отступлению, одной рукой упираясь в стену, другую положив ей на шею сзади. Она ощущала давление его сильных пальцев. Как легко было ему удерживать Шарлотту Боуин под водой, пока она не умерла.

Он опять поцеловал ее. Его язык жадно искал ее губ. Она оцепенела. Он отпустил ее. И пристально посмотрел ей в глаза. Она видела, что обмануть его не удастся.

— Что? — спросил он. — В чем дело?

Он понял, что что-то произошло. И не собирался хватать наживку, если она снова попытается поймать его на крючок заботы о его матери. И она сказала ему правду, потому что то, чего раньше она в нем не замечала — его звериная сексуальность — говорило ей, что он воспримет эту правду именно так, как ей нужно.

— Я боюсь тебя.

Она увидела огоньки недоверия в его глазах и спокойно выдержала его взгляд.

— Извини меня, — продолжала она. — Я пыталась сказать тебе раньше. Я уже сто лет не была с мужчиной. И просто не очень знаю, что делать.

Огоньки в его глазах погасли. Он придвинулся к ней и прошептал:

— Это все вернется, вот увидишь. Я тебе обещаю.

Ей пришлось вытерпеть еще один поцелуй. Она даже издавала звуки, как ей казалось, соответствующие ситуации. В ответ на это он взял ее руку. Приложил к себе. Сделал так, чтобы ее пальцы охватили кольцом. Сжал. И застонал.

Она воспользовалась этим, чтобы отстраниться от него. Постаралась изобразить прерывистое дыхание, смущение, смятение.

— Это для меня слишком быстро… Черт, Робин. Ты очень привлекателен как мужчина, ты невероятно сексуальный. Но я просто не готова для… понимаешь, мне нужно немного времени, — она неистово потерла голову костяшками сжатых в кулак пальцев. И рассмеялась, надеясь, что ее смех прозвучит удрученно. — Я чувствую себя совершенно не способной. Может, немного сбавим темп? Дай мне возможность…

— Но ты же завтра уезжаешь?

— Уезжаю? — она успела остановиться на краю пропасти. — Но ведь это всего лишь в Лондон. Сколько нужно времени, чтобы добраться до Лондона? Какие-то восемьдесят миль, ерунда. Если ты захочешь быть не слишком скромным, — она одарила его улыбкой, мысленно обругав себя за то, что так мало в своей жизни практиковалась в подобного рода разговорах. — Ну, так что? Ты приедешь в Лондон? Чтобы быть там не слишком

скромным?

Он провел рукой по ее переносице. Тремя пальцами дотронулся до ее губ. Она оставалась неподвижной, подавляя в себе желание укусить его за палец.

— Мне нужно какое-то время, — опять сказала она. — А Лондон ведь недалеко. Ты дашь мне время?

Ее скромный запас сомнительных женских трюков истощился. И теперь она просто ждала, что произойдет дальше, втайне надеясь на какое-то чудодейственное спасение. Если бы, к примеру, кто-нибудь низвергся с небес в огненной колеснице, это было бы как раз то, что надо. Но она сейчас была во власти Робина, так же как и он — в ее. Не сейчас, не здесь, не надо пока, говорила она. А следующий шаг оставался за ним.

Он дотронулся губами до ее губ. Скользнул рукой вниз. И так быстро провел рукой у нее между ног, что она, возможно, и не заметила бы этого жеста, не сделай он это с такой силой, что, даже когда он убрал руку, она все еще чувствовала ее горячее давление.

— В Лондоне, — сказал он и улыбнулся. — Давай поужинаем.

* * *

Она стояла у окна своей спальни, устремив взгляд в темноту. На Бербидж-роуд уличных фонарей не было, поэтому, чтобы заметить обещанное Линли наблюдение за домом, оставалось надеяться только на лунный свет.

Каким-то образом ей удалось проглотить свой ужин. Она сейчас даже не могла вспомнить, что еще он приготовил, кроме бараньих котлет. На столе в столовой стояли блюда с едой, и она накладывала из них что-то себе на тарелку, делая вид, что ест. Она жевала, глотала, она даже выпила вина, предварительно поменявшись с ним бокалами, когда он выходил на кухню — на всякий случай. Но она не ощущала вкуса. Единственным из пяти чувств, которое, как оказалось, функционировало, был слух. Она прислушивалась ко всему: к звуку его шагов, к ритму собственного дыхания, к звяканию их ножей о тарелки, а больше всего — к приглушенным звукам с улицы. Не машина ли это? Не крадущиеся ли шаги полицейских, занимающих свои позиции? Не прозвонил ли где-то дверной колокольчик, пропуская полицию в дом, откуда они смогут наблюдать за перемещениями Робина.

Разговор с ним был для нее пыткой. Она остро ощущала риск задать неверный вопрос под видом их как бы растущей близости, который может нечаянно выдать, что она знает о его преступлениях. Чтобы этого не случилось, она постоянно болтала. Поддерживать беседу было особенно нечем, еще меньше было новостей, которыми бы она хотела поделиться. Но она знала — для того, чтобы он поверил в ее надежду на встречу с ним после ее возвращения в Лондон, она должна изображать счастливое сияние глаз и радостное предвкушение в голосе. Она должна смотреть ему прямо в глаза. Она должна заставить его поверить, что жаждет его прикосновений к ее губам, груди, к ее бедрам. Она должна была заставлять его говорить и, когда он это делал, хвататься за его слова, будто это манна небесная, спасающая ее от голодной смерти.