В порыве страсти

Майлз Розалин

– Да бросьте вы, ребята!

Генри Саффолк – у этого костра только они с Джоном были белыми – вскочил на ноги и подбросил в огонь еще одно полено. Честный, очень земной в своих помыслах и абсолютно лишенный воображения, он больше не мог слушать подобные разговоры.

– Эти чертовы коровы нервничают, потому что знают, что завтра им на рынок, – рассмеялся он. – А еще они знают, что придут туда на своих четверых, а выйдут куском мяса!

Дасти промолчал, прикрыл глаза. Джона слова Генри не убедили.

– Ты думаешь, они знают, что умрут? Как это? Генри пожал плечами. Дасти в своем молчании

казался каменным изваянием.

– И все-таки что-то случится, – произнес Фрэнк, обычно самый молчаливый из компании. – Если Дасти видел, Дасти почувствовал, значит, что-то случится.

Еще неделю назад я бы не обратил на его слова ни малейшего внимания, подумал Джон, а сейчас…

– Что-то плохое? – как можно более небрежно спросил он.

Только Слим, похоже, не испытывал тревоги. Серьезные лица вокруг вызвали у него приступ веселья.

– А может быть, что-то хорошее! Женщины приходят сюда, когда хотят иметь детей, чтобы детские духи из воды перешли в них. Босс, может, тебя здесь ждет ребенок!

Мысль о Джине пронзила сердце Джона. «Джина – и дух-ребенок, наш ребенок…» – пронеслось в его голове.

В это мгновение он понял, что безнадежно влюблен в девушку, похожую на грациозного золотисто-коричневого олененка, без предупреждения вошедшую в его дом, в его жизнь.

Влюблен – возможно, поправил он себя, но далеко не безнадежно. Он ей нравился, в этом можно не сомневаться. Осталось всего лишь превратить влечение в любовь.

Он встал и быстро пошел прочь, в темноту. Друзья не обидятся. Светлое будущее раскрывалось перед ним в мечтах. Вот Джина выслушивает его предложение руки и сердца, поднимает к нему свое нежное личико, раскрывается, подобно тянущемуся к солнцу цветку. А вот уже она – его невеста, вся в белом и с белыми цветами в волосах. Господи, о каких глупостях он думает. Она может быть в чем угодно – в белом, желтом, серо-буро-малиновом, хоть в пластиковом мешке – все равно все женщины в мире ей в подметки не годятся!

А потом – а потом…

Может, пора старику потесниться – в последнее время он вел себя так странно… Джон представил себя хозяином Кёнигсхауса, а рядом – Джину, городская компания продана, треволнениям из-за денег пришел конец, и кругом – только его земля, она всегда принадлежала ему, сколько он себя помнит, земля его и его детей, крепких высоких мальчиков, как он сам и его отец, и золотистых застенчивых девочек, нежных, но с твердым характером, как их мать…

В черном небе зажглись бледные звезды. Нагретая земля источала запах ночи. Никогда еще ему не было так покойно, как сейчас. Внезапно он обнаружил, что рядом с ним стоит Генри.

– Знаешь, Генри, я был бы счастлив умереть здесь, – тихо произнес Джон.

Генри ужасно не любил подобные разговоры.

– Ты собираешься отбросить копыта? Джон шутливо ткнул друга в плечо.

– Не бойся, приятель. Знаешь что? Мы с тобой превратим Кёнигсхаус в самую лучшую ферму в мире.

Генри ухмыльнулся.

– Значит, ты решил, что колледж не для тебя? А ведь твоя мама хотела, чтобы ты учился.

– Что ты, какая учеба, если единственное, чего я хочу – с утра до ночи считать скот! Мое место здесь, а среди книг, кирпича и бетона я бы просто не выжил. – Он помолчал. Так что пусть мой дядя Чарльз разберется с городскими

делами, а я займусь Кёнигсхаусом.

Ну-ну, вот и подводные течения появились, подумал Генри, стараясь скрыть удивление.

– Дружище, осталась одна маленькая загвоздка. Как быть с твоим отцом?

– Он свое пожил, – беспечно ответил Джон. – Теперь мой черед.

Глухая черная ночь окутала землю, освещенную лишь тусклым светом угасающих звезд. В костре тлели угольки; спящие лежали тихо, как неживые. И лошади, и скот успокоились. Природа замерла, пульс жизни замедлился.

Но не все земные создания спали. Тех, кто бодрствовал, кто готовился учинить зло, гнали голод и жажда. Чуть приметно шевельнулись толстые стебли диких лилий – то водяная змея скользнула в прудик, всколыхнула серо-стальную поверхность воды и исчезла. А в буше, окружавшем маленький мирный оазис у источника, тихо сновали ночные хищники, с каждым шагом все ближе подбираясь к своей беззащитной жертве. И среди них двигалось что-то темное, тяжелое, извивающееся, зловещее само по себе, несущее с собой свернутую в кольца, готовую к нападению смерть.

Не больше минуты ушло на то, чтобы отыскать в долине небольшой лагерь, а в лагере – кострище и спящих вокруг него людей. Любой хищник выбрал бы одинокую жертву, большую, крупную, внушительную даже во сне, лежащую в своем толстом спальном мешке вдали от остальных, забывшуюся мертвым сном.

Тихо, как призрак, приближался посланник смерти к намеченной жертве. Еще секунда – и длинные блестящие змеи напали на одинокого спящего.

Филипп видел сны, свои обычные сны о победах, торжестве и господстве. А проснувшись, окунулся в самый страшный кошмар, какой только можно себе представить: его тело не повиновалось ему. Потом пришло ощущение бесконечного беззвучного крика: что-то невидимое закрывало ему нос и рот, он стал задыхаться. Но вот ужасные сновидения кончились, и он ощутил настоящую, невыдуманную адскую боль – острые зубы снова и снова впивались в его беззащитное лицо и шею.

Неужели это сон? Может ли нормальному человеку присниться такое? Он не мог шевельнуть ни ногой, ни рукой, неимоверная тяжесть пригвоздила их к земле. А отчаянное подергивание мышц лишь разъярило нападавших, змеи набросились с новой силой. Яд уже проник в кровь, он почувствовал, что сдается, погружается в небытие.

Последним усилием он попытался освободить руки и ноги, стряхнуть с лица удушающий покров. Его тело изогнулось дугой, и на миг ему показалось, что он видит до боли знакомое лицо и глаза – они являлись ему только во сне. Ты. Филипп знал: то пришла его смерть, и он встретил ее безо всякого удивления.

Подчиняясь страшной силе, он снова откинулся на землю, туманная пелена заволокла его взор, и он погрузился в тот вечный сои, из которого нет возврата.

8

Что делать, если не спится, когда Филипп рядом, и не спится, когда его нет? Элен всю ночь ворочалась в постели, то ей было слишком жарко, то слишком холодно, ее изводил воспаленный взгляд луны, одолевали странные мысли. Стоило ей произнести про себя: «Филипп, Филипп, Филипп», – и тревога набрасывалась на нее с новой силой. А стоило ей произнести: «Чарльз…»