В Plaz’e только девушки
Шрифт:
Мы направились к апартаментам. И я сама впервые увидела, где живу – будто переводная картинка проявилась. Проступили голубые бассейны, изумрудные лужайки, белые домики-бунгало, душистые густо-розовые цветы на ветвистых кустах, спелые коричневые кокосы на пальмах, синее гладкое небо. Все такое яркое, без полутонов, что казалось не всамделишным, а как Incredible India на полотнах Рериха. Наш отель был примечательно расположен – с одной стороны широкая река, с другой – океан. Правда, река была за бунгалами, а до океана еще предстояло идти. У беседки на речном берегу Ерема огляделся.
– Почему
– Зачем? – удивилась я. – Есть океан, бассейны. Да и нельзя здесь купаться. Видишь, запрет висит?
– Причина?
– Сюда индусы отходы сливают. И своих мертвецов они тоже сплавляют по рекам. Обычай такой – сжигать усопшего, а что осталось, пускать по воде. В вечность. Это река мертвых, Ерема…
Он смотрел на постриженные лужайки, кусты цветущих азалий, пальмы с налившимися кокосами.
– Красиво здесь…
– Да, ничего… – вяло согласилась я. После потери кошелька и сопутствующих этому неприятностей экзотический пейзаж уже не вызывал у меня восхищения.
Их бунгало было неподалеку от моего – через небольшой переход. В домике четыре номера – два наверху и два внизу. Ерема поселился наверху, Паша – внизу. Ребята стали раскладывать вещи, а я поспешила к себе и сразу включила телевизор. Разрушенные гостиницы, горящие магазины, кровь на мостовой, тысячи вопящих людей на улицах – передавали прямой репортаж о теракте в Мумбае. Жуть… Боевиков уже обезвредили, и расторопные смуглые работяги разбирали завалы. «Не скоро доберется до меня слесарь… – прикинула я. – Какое счастье, что встретила Ерему, а то загнулась бы в этой Incredible India.
Интересно, кто же этот Павел?»
Павел Пышкин решил стать рабом два года назад. В сущности, все мы чьи-то рабы, просто многие об этом предпочитают не думать. Павел окончил столичный литературный институт и вернулся в свой маленький городок. Неважно, как он назывался. Маленький городок – это уже определение. С Пашиным дипломом работы здесь было… непочатый край. Можно устроиться в школу преподавать не читающим оболтусам литературу. Можно – в библиотеку, выдавать пенсионеркам любовные романы. Можно в районную газету «Свисток» – свистеть о прорыве водопровода и падеже сосулек. Далее везде – от дворника до санитара в городском морге. Нельзя было только одного – издаваться. В городе своего издательства не было. Да если бы и было, вряд ли кто-то оценил бы его креативные романы. А писать хотелось. Писать хотелось всегда, сколько он себя помнил. Первые стихи в семь лет, первые рассказы – в четырнадцать, первые публикации в районке – в шестнадцать. Он получал призы на городских литературных конкурсах, занимался в литобъединении, которым руководил местный поэт-народник. Отслужив в армии, Павел наконец-то поступил в литинститут, где встречаются и самобытные таланты как пример неподкупности вуза.
Паше не удалось «зацепиться» в Москве. Спесивые столичные барышни не слишком жаловали провинциалов. Пришлось возвращаться в свой маленький городок. И Павел вернулся. Но они не узнали друг друга, он и город. Городок смотрел настороженно и враждебно – ишь, епть… «москвич» объявился. У городка был стойкий комплекс неполноценности, не поддающийся коррекции.
Вскоре мать умерла. Павел так и не понял отчего. И местные врачи не поняли. Да она и не лечилась особо, считая это бесполезным. В этом она была права: захолустная медицина – нищая и бессильная. Павел похоронил мать на маленьком заросшем кладбище и стал думать, как скоротать время до своей мирной кончины. А то, что долго он здесь не протянет, стало ясно сразу.
Хотелось в Москву. Так хотелось, как бабу в юности, – до дрожи. Продать, что ли, свою «двушку» в блочной хрущевке? Но он знал, что в Москве на эти деньги можно купить разве что сортир. Он был согласен и на сортир, но сортиры отдельно от квартир не продавались. Снять комнату в столице? На какие шиши?
На всякий случай он отправил в московские издательства два своих романа. Ответа не получил. Можно было, конечно, думать, что редактор просто онемел от восторга. Но Паша не обольщался. Еще обретаясь в институте, он как-то ткнулся со своим творением в одну издательскую контору. Строгая пожилая женщина-редактор, мельком глянув на первую страницу рукописи, спросила:
– А вы псевдоним не хотите взять, молодой человек?
– Зачем? – не понял Паша, мечтавший прославить именно свою фамилию.
– Боюсь, автор по фамилии Пышкин не пойдет, – вынесла редактор свой вердикт.
– А Пушкин? – взъерошился Павел. – Разница – всего одна буква.
– Вы какого Пушкина имеете в виду?
– Как какого?! – воззрился он на нее. – Александра Сергеевича.
– Маша, – обратилась редактор к девице за соседним столом, – ты Александра Сергеевича Пушкина знаешь?
– Классика, что ль? – не поднимая головы от рукописи, уточнила Маша.
– А вот… – женщина глянула на титульный лист Пашиного манускрипта, – …Пышкина?
– Ктой-то такой?
– Вам, молодой человек, разница понятна? В одну букву.
– А если я тоже гений?
Паша даже вспотел от собственной наглости.
– Это вообще не к нам, – спокойно сказала старая ехидна, – гении не требуются.
– А кому они требуются? – уже все поняв, не унимался Паша.
– Никому, – пожала она плечами. – Гении, молодой человек, нужны потомкам. Современникам они мешают спокойно жить. Вспомните хоть одного гения, которого бы чтили при жизни.
Паша старался припомнить. Но, как ни странно, издательская выдра была права – над ревностью Пушкина смеялось все светское общество, ершистого Лермонтова избегали, неистовый Добролюбов умер в нищете, а пророческий Булгаков вообще был под запретом.
– Вот то-то… – подвела итог его размышлениям редакторша. – Возможно, потомки вас оценят и через сто лет в Москве появится площадь Пышкина. Присматривайте пока место для памятника, юноша.
– Но других-то вы печатаете, – неожиданно для себя заканючил он, указав на яркие обложки с изображением пистолетов, кастетов и клюквенной крови.