В плавнях

Галина Мария Семеновна

–  Господи, и здесь, - то ли всхлипнула, то ли рассмеялась женщина.

–  Не звертайте уваги, - вмешалась Янка.
– Он же малахольный… видите, рука прострелена.

–  Лучше бы у него была прострелена голова, - сказал мужчина. Он тоже отвел руку для удара, и сейчас, когда Янка схватила его за рукав, брезгливо стряхнул ее пальцы.

Она подошла к Никодиму и, чуть толкнув его за плечи, сказала:

–  Не твое дило.
– И обернулась к мальчикам, наблюдавшим за ней исподлобья: - Пойдемте… пошукаем яйца. Хотите яйца?

Они

дали увести себя, а когда вернулись, то у Янки в фартуке было несколько коричневых яиц с налипшим куриным пометом. Она переложила их в лукошко и протянула женщине:

–  Вот… Возьмите… Хлопчикам.

–  Спасибо, - сказала женщина, но как-то устало и безразлично, словно из вежливости.

А Никодим, белея рубашкой в глубине сарая, крикнул:

–  Кого ты кормишь, Яна? Подумай только, кого ты кормишь?

–  То ж человек, как и ты!
– крикнула она в темноту.

Пришел отец, держа на плече весла, коротко бросил:

–  Собирайтесь.

И мальчики опять взяли друг друга за руки. А мужчина подошел к двери сарая и сказал:

–  Я вас ненавижу. Сейчас мы уедем навсегда, но я вас ненавижу. Вы разрушили мой дом. Вы сожгли мою библиотеку.

–  Это пролетарское возмездие, - угрюмо отозвался Никодим из тьмы сарая.

Янка подумала, что ему, наверное, очень плохо и он держится из последних сил, чтобы не уронить себя в глазах чужака.

–  Вы, простите, кто по профессии?

–  Наборщик. Не ваше дело.

–  Как же вы допускаете, чтобы горели книги?

–  Ваши книги нам не нужны, - сказал Никодим.

–  А что вам нужно? Дикость? Чтобы озверевшие орды громили библиотеки?

–  Новый человек напишет новые книги, - убежденно сказал Никодим.

–  Вы идете або ж нет, господа хорошие?
– спросил отец зло и затоптал цигарку сапогом.

Мужчина пожал плечами, взял женщину за руку, и они пошли к берегу. На сгибе свободной руки женщина несла корзинку с яйцами, и Янка подумала, что они, наверное, съедят их сырыми, выпьют, как только окажутся в лодке, потому что были голодны и слабы, но не хотели и не могли есть тут, на пороге ее, Янкиного, дома…

Туман сгустился и плавал у самой воды космами, и плеск весел то пропадал, то, казалось, доносился совсем рядом.

Отец вернулся поздно ночью, и Янка слышала, как он кряхтит и ворочается, а потом встает с кровати, снимает со стены рушницу. И выходит, даже не сунув ноги в сапоги.

Как была, босоногая, в рубахе, она кинулась за ним.

На окоеме вставало багряное зарево, самой луны еще не было видно, и казалось, там, далеко, горит в огне незнакомый город. Вербы жалобно качали лохматыми головами, и летучая мышь нырнула в воздухе, чуть не задев Янку своим крылом. Янка в испуге присела: летучая мышь любит белое и может упасть на рубаху да так и повиснуть вниз головой, зацепившись коготками, а еще - вцепиться в волосы…

Отец стоял на крыльце и курил, а потом затоптал цигарку и двинулся к сараю.

Янка

выскочила из темноты, упала ему на грудь.

–  Не пущу!
– прошептала она.

–  Ну и дура, - сказал он грубо, оттолкнув ее так, что она села в мокрую траву.
– Вы, девки, известно чем думаете (он сказал дурное слово). А если придут его люди и он нас выдаст? Они всех нас поубивают. И тебя тоже.

Она внутренним взором увидела ясное лицо Никодима, светлые его глаза.

–  Его нельзя убивать, - сказала она убежденно.
– Он же как ребенок. Всему верит.

–  Мы живем тихо, - сказал отец.
– Нам их городские суперечки ни к чему.

–  Погоди, батя, - сказала она умоляюще.
– А давай я его завтра на остров отвезу? На Заячий остров? А?

–  Да зачем он тебе, девка?
– удивился отец. Задумался.
– Женихов у нас мало, вот что. Парней забрили всех, с германцем воевать… а где они, где тот германец, кто знает? Ладно. Бери лодку, только чтоб обратно в целости. И смотри, утонешь - шею сверну!

–  Не утону, батя, - сказала она благодарно.
– Не тревожься, не утону…

–  Куда мы плывем?
– удивился Никодим, когда они садились в лодку и она ставила на дно корзину с едой и жбан с квасом.
– Рыбачить? Тогда где удочки?

–  Рыбачат сетью, дурачок, - сказала она, подоткнув подол и сталкивая лодку в воду; меж пальцами босых ног продавливался жирный ил.
– Или вершой. Удочки - это господская забава. Таких простых вещей не знаешь.

–  Тогда зачем?

–  Ты ж хотел к зеленым людям.

–  Опять за свое, выдумщица?

Плечо его было перетянуто чистым холстом, рука на перевязи, и грести ей приходилось самой. Она налегла на весла.

Никодим выглядел поздоровевшим, щеки его покрыл слабый румянец, волосы растрепались. Он свесил здоровую руку за борт, пропуская меж пальцев воду.

–  Как на маевку прямо, - сказал он смущенно.

–  Чего?

–  Ну, мы с товарищами… обычно брали корзины с едой, собирались в роще за городом… пели революционные песни, разговаривали, кто- нибудь выступал… Обязательно что-то красное надо. Красный бант или косынка, если, ну, товарищи девушки.

–  Как, и девчата тоже?
– поинтересовалась она.

–  Конечно. Женщина во всем равна мужчине.

–  У нас тоже надевают что-нибудь красное, - сказала она.
– Только не в мае, а в марте. Мартовички. Красная ленточка и белая ленточка, и прикалывают к платью.

–  Белое - не наш цвет, - сказал он строго.

Солнце нагревало воду, и над поверхностью плыла еле заметная дымка, отчего вода казалась тяжелой, будто масляной. По глади бегали, растопырив все свои ножки, водомерки. Стрекозы-стрелки, бирюзовые, как ее колечко, носились над водой, а с той ее стороны, с изнанки, висела вниз головой улитка-прудовик. Было очень тихо, только весла хлюпали, и капли обрывались с весла в воду - плюх… плюх…