В ожидании прошлого
Шрифт:
Усмехнувшись, Эрик прошел к прилавку в глубине аптеки.
Прежнего аптекаря не было, его сменила дама в возрасте, с крашеными черными волосами.
– Si? – она доброжелательно блеснула дешевыми никелированными зубами.
– Нет ли у вас германского препарата «g-Totex blau»? – спросил Эрик.
– Минутку, senior.
Женщина скрылась в подсобном помещении, и некоторое время Эрик ждал, бесцельно скользя взглядом по витринам.
– G-Totex blau? – тревожно переспросила она.
– Да.
– Но это необычайно сильный яд. Вы должны будете расписаться в книге, si?
– Si, –
Перед ним поставили черный ящичек.
– Два доллара пятьдесят центов, что-нибудь еще?
– Нет, спасибо. Этого будет достаточно.
Женщина извлекла из-под прилавка толстый журнал записи выдачи опасных лекарств и положила рядом с привязанной к стеклу ручкой.
– Вы хотите убить себя, senior?
– Да, пожалуй.
– Этот яд действует совершенно безболезненно, – доверительно сообщила она, как говорят о хорошем испробованном лекарстве, которое помогло многим знакомым. – Я видела, никакой боли, просто останавливается сердце.
– Да, хороший яд, – согласился Эрик.
– Ну что вы, германское качество! – она улыбнулась. – Вы не пожалеете, что купили у нас, – и одобрительно кивнула.
Эрик расплатился купюрами десятилетней давности, которые были приняты без слов, после чего вышел на улицу с покупкой.
Тихуана оставалась прежней. Странно, правда, что не было еще специальных кабинок для самоубийства, где никому не мешая можно отправиться в мир иной за десять песо. Хотя, вероятно, и такие уже появились.
Когда Эрик вернулся в гостиницу, навстречу вышел человек в форме охранника, расставив руки по сторонам и заграждая дорогу.
– Сэр, вы здесь не живете. Хотите снять номер?
– Да.
– Десять долларов за ночь. Деньги вперед, поскольку вы без чемодана.
Протянутую купюру портье изучал долго и подозрительно.
– Эти деньги изъяты из обращения, их теперь не обменяешь, так что нам запрещено принимать подобные банкноты, – нахальным взглядом охранник уперся Эрику в глаза. – Гоните двадцатку, и то я подумаю, брать ли.
У Эрик оставалась только одна бумажка в пять долларов. И, как это ни странно, уцелевшая в хаосе всего, что с ним происходило, бесполезная теперь валюта из будущего.
– Что это? – клерк взял бумажку, вглядываясь в сложный многоцветный рисунок. – Сами сделали?
– Нет, – сказал Эрик. – Я...
– Сейчас я вызову полицию...
– Понял, – сказал Эрик. – Ухожу.
Оставив деньги на стойке, он покинул гостиницу.
В послевоенной Тихуане оставалось множество прежних глухих закоулков и тупиков. Эрик нашел между кирпичными строениями проход, засыпанный битым кирпичом и мусором из опрокинутых жестяных бочек, приспособленных под урны. Сел на ступеньки перед заколоченной дверью в заброшенное здание и закурил сигарету. С улицы его не было видно, зато отсюда он мог рассматривать спешивших прохожих; особое внимание привлекали девушки. Они ничем не отличались от прежних девушек Тихуаны: на высоких каблуках в свитерах из ангорской шерсти, с блестящими кожаными сумочками, в перчатках, с небрежно накинутым на плечи плащом, открытой высокой грудью, с непередаваемым изяществом во всем, вплоть до бретелек модного лифчика.
Эрик всегда поражался этому, и особенно теперь, десять лет спустя.
Может, спросить, где они живут и где покупают наряды, здесь или за границей? Бывали ли вообще в Соединенных Штатах? Еще интересно узнать, нет ли у них друзей в Лос-Анджелесе и в самом ли деле они так хороши в постели, как кажутся. И ведь дает же им жить какая-то невидимая сила! Хочется надеяться, что не за счет их страстности и нежности: если бы они платили подобной ценой, делаясь фригидными самками, это было бы издевательством над творениями природы, карикатурой на саму жизнь.
Беда таких девушек, что они быстро стареют. В тридцать они уже толстые, измотанные дамы с сумками. Куда деваются туфли на высоком каблуке, лифчики, сумочки, плащи, перчаточки? Остаются лишь черные, горящие из-под невыщипанных бровей глаза. Прежнее создание живет глубоко внутри, под складками жира и морщин, но больше не способно ни говорить, ни резвиться, ни заниматься любовью. Стук каблучков по тротуару превращается в неряшливое шарканье. Самое ужасное на свете слово – «бывший». То есть – живший в прошлом, увядающий в настоящем и изъеденный червями в будущем. Жизнь в Тихуане течет слишком быстро и вместе с тем остается на месте.
Ситуация Эрика была уникальной. Ему предстояло совершить самоубийство, которое должно произойти через десять лет. Что тогда произойдет? Он совершит суицид в будущем. Или, наоборот, сотрет себя с лица земли в прошлом десятилетней давности – или же здесь и там одновременно? А что станет с Эриком, который работает на Кайзера в Окланде? А десять лет, которые ему еще предстоит ухаживать за больной Кэт, как его отсутствие скажется на ней, и что она будет без него делать?
Какая недостойная, трусливая месть – месть тяжелобольному, которого невозможно наказать больше, чем он уже наказан. До чего же он был ненавистен самому себе!
Эрик взвесил в руке упаковку со смертельным ядом.
Земля притягивала яд, как и все остальное. Земля отрицала смерть, тем более добровольную.
И тут что-то проехало по ботинку. Эрик отдернул ногу, решив, что это выскочившая из мусора крыса, – и увидел маленькую тележку на колесиках, проворно мелькнувшую в тень. На тележку набросилась другая, точно такая же. Они встретились среди вороха старых газет и груд пустых бутылок, чтобы решить свои проблемы. Гора мусора пришла в движение; соперницы дрались, разгоняясь и с ходу врезаясь друг в друга, пытаясь вывести противницу из строя, выбить батарейку.
То, что тележки Химмеля существовали десять лет спустя, иначе как чудом и не назовешь. А может, Брюс Химмель по-прежнему продолжает их мастерить? Эрик наблюдал за битвой, пока одна из тележек не победила; она с гордым видом откатилась на кучу мусора, напоминая горного козла, выбирающего позицию для последнего удара.
Побежденная тележка воспользовалась моментом и метнулась в убежище – под прикрытие дырявого цинкового ведра. Здесь она затаилась, надеясь переждать опасность. «Не поделили территорию», – решил Эрик.