В объятиях его одержимости
Шрифт:
Девочка моя испугалась, я знаю. Смотрела своими глазами бездонными, будто поверить не могла, что это я. Но это я, к счастью или к сожалению. Со временем она поймет, что значит быть защищенной от всего и всех. Что значит быть полностью моей. Никого не подпущу к ней. И буду каждому отрезать конечности, если они посмеют прикасаться к ней.
Всё ведь очень просто: не трогай моё и я не буду трогать тебя.
Арина только моя.
Но Дрёмов, кажется, совсем не понимает этой истины. Нужно объяснить. На пальцах, на морде его отпечатать, чтобы
Ублюдок наконец-то приходит в себя, отключился с одного удара. Что мне стоит разорвать его?
— Нахуй ты пришел? — спрашивает со стоном, пытается встать.
— Побазарить, — затягиваюсь.
Садится на жопу, облокачивается на стену.
— Так пришел бы побазарить в то место, откуда вышел недавно, — скалится. — Я бы принял тебя как родного.
— Я знаю, что Володя настучал тебе про Цыгана.
Замирает. Не смешно, сука?
— Я отрезал этому уроду руки, потому что он прикасался к моей женщине. Улавливаешь связь? — бросаю окурок на пол.
— Да, ты псих ёбаный, вот и вся связь, — держится за голову.
Вздыхаю.
— Ваня, Арина — моя, а ты к ней своим хлебалом лезешь. Ты думаешь, я спущу это?
Смеется.
— Надо было тебя в камере грохнуть, чтобы мир чище стал. Но ты как таракан, выжил, сколько бы я тебя не пиздил.
Пинаю его в грудь, сгибается пополам, стонет. Ненависть превращается в ярость, но нельзя. Нельзя переходить черту.
— За камеру тоже ответишь, я найду способ, не волнуйся. Бумеранг долетит, что ахуеешь. Но сейчас я тебя словами прошу, Ваня, — сажусь на корточки и хватаю его за волосы. Тяну, чтобы в глаза мне смотрел, — Оставь Арину в покое. Это последнее предупреждение, потом — разъебу тебя. Арина — только моя, Ваня. Еще раз приблизишься и ее жалость не спасет тебя.
— Пошел ты, — выплевывает.
Встаю, выхожу из квартиры. Сдержался, хорошо. Но блядь… Ярость ослепляет, руки дрожат.
Внизу ждет Мишаня, курит облокотившись на капот свой бэхи. Увидел меня, нахмурился.
— Жмурик?
— Нет, — сплевываю.
— А че так?
Молчу. Потому что Арина не простит меня. Испугается еще сильнее, а я не хочу этого. Иду на уступки, чтобы не потерять ее. Хочу, чтобы она сама в руки шла, ластилась как кошка, а не шарахалась как тогда.
Миша хмыкает, лыбится.
— Потёк ты как баба, Тимка, ну какого хера? Он в дёсна её лобызает, а ты не реагируешь, — кивает в сторону тачки, чтобы садились.
Тимка… так называли меня только два близких человека. Только им позволял такое. Аж резануло по сердцу воспоминание.
— Грохнуть всегда успею, — сажусь на пассажирское.
— Когда мент поганый трахнет твою Арину? — поворачивает ключ, движок гудит.
Сука. Тру лицо руками. Как же хочется что-нибудь разнести.
— Заткнись. Сам разберусь, — достаю пачку сигарет из кармана. — Поехали в клуб, надо снять стресс.
Пытаюсь поджечь сигарету, не получается. Руки ходуном, весь дрожу.
Хочу к ней, обнять. Прикасаться к коже, нюхать, целовать. Волосы мягкие перебирать. Грудину давить ёбаное чувство тоски. Еще немного и у меня совсем отлетит кукуха.
Достаю ее резинку для волос, подношу к носу. Блядь… как же ты пахнешь, девочка моя. Не дождусь завтра, не смогу. Сам дал ей два дня и сам же проебался.
Но сначала надо выпустить пар. И лучше всего это делается через кровь.
Глава 30
Арина
Просыпаюсь среди ночи от очень странного давления в груди и спине. Я подхватила какой-то вирус? Похоже у меня бронхит. Надо померить температуру, так жарко.
Открываю глаза и пытаюсь сфокусироваться. Через меня перекинута огромная татуированная рука. Твою мать! Пытаюсь встать, но меня снова прижимают к себе.
— Тише, девочка моя, это я, — Тимур шепчет на ухо и целует плечо.
— Вот именно! — вырываюсь. — Ты что здесь делаешь? Как ты попал в квартиру? — встаю с дивана, включаю лампу. Нет у меня никакого бронхита, моя болезнь лежит на постели и невозмутимо зевает.
— Я умею открывать замки… без ключей, — садится.
Я в ступоре. То есть он взломал дверь?
— Тимур, ты в своем уме?
— Нет, как тебя увидел в первый раз, так и слетел с катушек, — улыбается.
— Тимур, я серьезно. Ты проник ночью в квартиру и я тебя не ждала. Ты меня напугал, — обнимаю себя руками и понимаю, что действительно перепугалась спросонья.
— Не ждала, — кивает, — сам пришел.
— Почему ты опять в крови?
Замечаю, что у Абая опять разбито лицо. Костяшки сбиты. Он раздет до трусов и… С его стороны простынь убрана к середине дивана. Он лежал на голом матрасе?
— Я грязный, — замечает мой взгляд, — Хоть и чистый, но… грязный.
Смотрит так, что хочется свернуться калачиком у него в руках, вдохнуть запах и уснуть в обнимку. Моргаю, не нужно мне это наваждение.
— Что случилось? Почему на тебе опять ссадины?
— С Дрёмовым виделся.
У меня внутри будто что-то разбивается. Он знает про поцелуй? Господи, что он с ним сделал?
— Побазарили. И всё. Не трогал я его, — тянется к штанам, достает сигареты. — Можно покурить на балконе?
Опять этот взгляд. Зачем он так смотрит?
— Да, принесу пепельницу.
Иду на кухню, где-то в шкафу есть пепельница. Дед раньше курил, осталась после него простая стеклянная пепельница. Бабушка ее почему-то так и не выбросила, хотя всю жизнь ругалась, что дедушка курит.
Тимур стоит на балконе, смотрит в открытое окно. На улице тишина, все спят. Свежий воздух холодит, хочется под одеяло.
Ставлю пепельницу на подоконник и кладу руку ему на спину. Тимур напрягается, но продолжает курить в окно. Глажу по лопаткам, грубая кожа царапает ладони. Знаю… знаю, что я слабая. И не должна, но… Хочу прикасаться к нему.