В морозный день
Шрифт:
Позёмка улеглась. Подморозило, наст блестит, как лёд. Коротки и прозрачны апрельские ночи. Только-только вылупились первые звёзды, спокойно моргают короткими ресницами. Зазвенел колокольчик — это возвращается пастух сменить его, и Ундре, не дожидаясь, сорвался с места — теперь и оленей легко держит подмёрзший наст, в ушах поёт ветер, из глаз брызжут слёзы. Олени не бегут, а летят над тундрой…
Много собралось людей около избушки, и геологи здесь. Пастухи задрали головы и смотрят, как вертолёт дробно ввинчивается в тёмное небо. Опоздал!.. Старший дядя стоял в рубахе с оголённой
— Самую крупную кровь у меня нашли, — он всем, наверное, это объяснил. — Самая родная Федьке пришлась…
— Не крупную, а одногруппную, — поправил Ундре хвастливого дядю.
— Всё равно моя главной оказалась, геологу помогла…
Ундре захотел узнать, что же случилось на вышке с Фёдором, но дяди были заняты вертолётом. «Вышка, она, однако, железная, чугункой может сильно стукнуть», — отмахнулись они от племянника.
Ундре отчего-то стало обидно.
Ему стало ещё обидней, когда он узнал, что дяди, как эстафетную палочку, забросили его галстук в вертолёт, будто на соревнованиях в праздник оленеводов.
— Как же я вернусь в школу без галстука? — испугался Ундре.
— Пусть едет, — успокоил старший дядя, — опять в посёлке с ним ходить будут, кровь просить, может, Федьке ещё помочь надо…
Но тут вертолёт завис над избушкой, и все увидели летящий красный галстук с подвязанным на конце грузиком. Он упал прямо к ногам Ундре. Это был галстук с привязанным к нему листочком бумаги. Кто-то за Фёдора размашисто написал: «Спасибо тебе, пионер Дзень!»
— Фёдор знает, что я ему тоже немножко помог! — и счастливый Ундре долго махал галстуком, пока вертолёт не превратился в маленькую стрекозу.
«А МЫ ЗА СПРАВЕДЛИВОСТЬ!»
— Аркашка?! — От радости Ундре чуть не упал со стула.
От сельповского магазина по единственной улице Кушевата в овчинном полушубке важно вышагивал Аркашка. Он шёл медленно, будто знал, что за ним подглядывают завистливые глаза, и откусывал от булки корочку за корочкой. Булка больше походила не на хлеб, а на старую редкозубую пилу. Нет, никакой мороз Аркашку удержать не может, даже уши у шапки торчат вверх. В тундре ни взрослые, ни дети со злым Иськи-холодом не играют. Если дедушка собирается в дорогу, он проверит, чтобы меховые носки-чижи и кисы были сухие, чтобы в кармане и ещё где-нибудь в тайном месте припрятаны были спички, чтобы перед дорогой не бегал и не был потным.
У Аркашки шапка на голове торчком, и мороз то за одно ухо ужалит, то за другое, то враз за оба. Аркашка захлопал себя по ушам рукавицами-шубёнками, выронил булку, подхватил со снегом и, не вытерпев, побежал от злого Иськи домой.
— Ты над чем так громко смеёшься? — спрашивает мать.
— Как Аркашка из магазина идёт, — отвечает Ундре. — Смешной он какой-то, аньки. Почему он смешной?
— Потому что глупый.
— Глупые не смешные, а глупые. — Ундре подыскивает нужные слова. — Он такой, потому что всё хочет делать, как Фёдор, но сам ещё не взрослый.
— Если
— У нас же нечаянно так получается, — возражает сын. — Мы хотим перевоспитать Сем Ваня и бабку Пелагею.
Да, Аркашка в последнее время крепко взялся за своих стариков. Осенью Сем Вань хотел тёмной ночью побраконьерничать на Оби. Осетров ему захотелось и нельмы, хотя в это время такую рыбу ловить запрещается. Аркашка деду политинформацию прочитал. Сем Вань поддакивал, а сам помаленьку продолжал собираться. Раз политинформация не подействовала, Аркашка незаметно отогнул и снял с сети свинцовые грузила. Плавная сеть должна по дну идти, а без груза как она утонет? Вернулся с рыбалки Сем Вань злым, хотел за ноги стащить с кровати Аркашку, сдёрнул одеяло, а там вместо внука — подушка, завёрнутая в фуфайку, и кот, жмурясь, заботливо лизал лапу. Аркашка преспокойно спал у Ундре.
Утром Аркашка пришёл домой как ни в чём не бывало, заявил, что в сельсовет двух браконьеров привели этой ночью. Сем Вань с облегчением вздохнул — пронесло, может, и к лучшему, что не поехал. Но Аркашкино терпение кончилось.
…После того случая, когда больного Фёдора привезли в Кушеват, Аркашка даже не дал опомниться Ундре, схватил его за рукав и потащил к больнице.
— Опять ты здесь, — попыталась закрыть от Аркашки дверь няня. — Ишь исходился весь. Сказала — не пущу, и нечего здесь шататься.
Но Аркашка подставил снизу ногу, и няне не удалось накинуть тяжёлый ржавый крючок. Он был, наверное, тяжелее самой дощатой двери, от старости потрескавшейся и изогнутой.
— Вот сейчас этим повоспитываю тебя по клин-башке, — рассердилась няня и угрожающе замахнулась длинным крюком.
— Попробуйте, — огрызнулся Аркашка. — Видите, кто перед вами? — подтолкнул он вперёд Ундре. — Это он…
— Кто он? — высунулась из-за двери няня.
— Ха, — снисходительно усмехнулся Аркашка. — Она не знает. Это же Ундре спас Фёдора. Про него в газете написали, а она не знает…
Аркашка уже втолкнул Ундре в сени и сам наполовину протиснулся в дверь.
— То-то уж разговоров не слышу в Кушевате, — попыталась оправдаться няня. — Умник сыскался, ещё и поучает, — ворчала она, но отступала, с любопытством рассматривая Ундре.
— Газету, может, в Москве сейчас читают, — наступал Аркашка. — Может, Ундре медаль дадут.
Аркашка до того сбил с толку няню, что она окончательно отступилась, и, пока ходила в палату, Ундре с Аркашкой уже стояли в халатах.
— Спит, — объявила шёпотом няня.
— А мы только глянем, — тоже почему-то шёпотом сказал Аркашка…
Кровать стояла около окна. Фёдор был забинтован от шеи до самого пояса.
— Здорово шлёпнуло его, — шепнул Аркашка.
— Ага.
— Много ты ему крови перелил?
— Не я, а дядя…
— Как это не ты, когда в газете писали, что ты?
— Перепутали, у маленьких кровь не берут.
Веки дрогнули, и на бледном лице в уголках губ обозначились ямочки — геолог, наверное, не спал, а просто лежал с закрытыми глазами. Фёдор слегка повернул голову, глазами показал подойти поближе…