В ловушке

Холлинс Вера

— Я тоже люблю тебя, Блейк, — сказала я с искренней убежденностью, чувствуя, что уже слишком поздно. Его глаза закрылись сами собой, и его рука обмякла в моей. Моя паника утроилась. Нет, нет, нет, нет… Он должен был быть в порядке.

— Мисс, вам нужно двигаться, чтобы мы могли делать свою работу, — сказал кто-то, оттаскивая меня от Блейка, когда вокруг него собрались парамедики.

— Я так сильно тебя люблю, — пробормотала я, протягивая к нему руки, но ухватилась только за воздух. — Я люблю тебя, Блейк.

Не умирай.

Он не двигался. Он даже не дышал.

—

Мы теряем его.

Нет.

— У него нет пульса.

Нет, нет, нет.

— Начинайте СЛР.

НЕТ.

Кто-то заставил меня сесть на диван и что-то сказал мне, но я ничего не слышала. Я не могла видеть ничего, кроме Блейка, и это было похоже на вечный холод, просачивающийся в каждую часть меня, и я больше не жила. Они продолжали сдавливать его грудь, и это движение повторялось вечно, пока они прикладывали к его груди электроды, которые были подключены к какому-то маленькому устройству рядом с ним.

— Пульса все еще нет.

— Примените дефибриллятор.

Все стало приглушенным, и, наблюдая, как они пытаются реанимировать его в бесчисленные секунды, которые пронеслись мимо, я потеряла всякую надежду. Он не просыпался.

Он был мертв.

Как будто кто-то задернул надо мной занавеску, и мир потерял всякий смысл.

ГЛАВА 28

Я уставилась на терапевта через стол, пока она что-то писала в своем планшете. Каждая минута приносила мне маленькие осколки боли. Я была в ее кабинете последние двадцать минут, но это было похоже на дни, особенно после того часа, который я провела с врачом скорой помощи, пока он меня осматривал. У меня был огромный, уродливый синяк, где Айзек толкнул меня локтем, но врач определил, что никаких дальнейших повреждений нет, поэтому мне не нужно было оставаться в больнице. Он отправил меня к терапевту на консультацию по выписке, но не раньше, чем я дала полиции подробное заявление о том, что произошло в том доме всего несколько часов назад, и это было похоже на новый раунд пыток.

Простого воспоминания обо всем этом было достаточно, чтобы задушить меня болью, которая, казалось, никогда не кончится. Я видела, как он умирает собственными глазами. Так же, как Эмма.

— Мне нужно его увидеть, — сказала я терапевту, желая поскорее уйти.

Она перевела взгляд со своего планшета на меня и вежливо улыбнулась.

— Я понимаю, но, пожалуйста, наберись терпения. Тебе нужно пройти полное обследование…

— Я в порядке. — Я была близка к тому, чтобы выскочить и пойти в палату Блейка.

— Могут быть психологические последствия…

— Нет, — настаивала я. К черту любезности.

Мне было плевать на любезности или на то, посчитает ли она меня отчаявшейся или нет. Мне было все равно после того, как я увидела, как любимый человек умирает и возвращается к жизни у меня на глазах. Не после того, как я сама чуть не умерла. Каким-то образом после всего этого все мои предыдущие неуверенности и сомнения теперь казались очень незначительными.

Это не имело значения, когда я смотрела смерти в лицо. Это не имело значения, когда каждая моя секунда сейчас была подарком… подарком от Блейка, потому что он спас меня. Он спас мою жизнь, полностью проигнорировав свою, и мне казалось, что я никогда не смогу отплатить ему за это. Даже через миллион лет.

Больше не было никаких ограничений, которые удерживали меня от него. Больше не было стыда или неуверенности. Больше ничего не имело значения, кроме как быть рядом с ним и дарить ему всю любовь в этом мире, говорить ему, что я прощаю его за все и что он мне нужен.

Терапевт приятно улыбнулась.

— Ты можешь чувствовать себя хорошо, но нам нужно убедиться, что с тобой действительно все в порядке. У тебя очень велика вероятность получить психологическую травму после того, что ты пережила.

Мне хотелось рассмеяться над ней. Или просто смеяться. Смеяться, смеяться, смеяться. Мне хотелось смеяться с тех пор, как парамедики применили дефибриллятор и его сердце снова забилось после остановки. Он был фактически мертв. Целых две минуты он был мертв, но ущерб, нанесенный моему сердцу, был постоянным. Я очень хорошо знала боль от его потери сейчас, и это навсегда запечатлелось во мне. Я больше никогда не хочу его терять. Мне хотелось смеяться, пока боль и травма не станут лишь смутным воспоминанием.

— Да, конечно. Но можем ли мы сделать это позже? Вы можете анализировать меня сколько угодно, после того, как я его увижу.

Я не видела его с тех пор, как нас срочно отвезли в больницу. Я сидела рядом с ним в машине скорой помощи, держа его за руку, пока парамедики говорили о том, как ему повезло, что пуля чудесным образом прошла только по касательной головы, а не попала в нее, и все, о чем я могла думать, это веселая ирония, которая позволила ему продолжать жить. Если бы эта пуля прошла хоть немного ниже, она бы попала ему в мозг, и он был бы мертв.

Пузырьки смеха поднялись к моему горлу, но я подавила их, потому что знала, что если я начну смеяться сейчас, то разрыдаюсь и никогда не остановлюсь.

Пуля только задела часть его кожи, образовав рану на макушке, на которую потребовалось наложить пять швов, но, по словам врачей, она была несерьезной. У него произошла остановка сердца из-за хаотичного сердцебиения, вызванного шоком, но поскольку его быстро реанимировали, повреждений мозга, похоже, не было. Они упомянули, что будут держать его под наблюдением в течение нескольких дней, после чего его отпустят домой. Он будет свободен продолжать жить, как будто ничего не произошло.

Но это случилось, и это навсегда оставит на нас след. Нас заманили в ловушку, только на этот раз мы должны были преодолеть все вместе. И все будет хорошо. Так и должно было быть.

Она вздохнула и поправила очки на носу.

— Ладно. — Я вскочила со стула и поморщилась, когда тупая боль пронзила мой живот. — Но, — продолжила она, — надеюсь, мы продолжим наш разговор позже.

Я кивнула ей, уже уходя.

— Конечно.

Я едва вышла из ее кабинета, как меня обняли, и хриплый голос мамы наполнил мое ухо.