В лесной глуши
Шрифт:
Купидо понял, что больше ничего из него не вытянет. Молина был из тех людей, что доверяют скорее поступкам, чем словам, но, несмотря на это, в разговоре был достаточно открыт. Детектив спросил себя: не прячется ли за этой манерой говорить общо и безапелляционно желание не сказать ничего конкретного, скрыть какие-то факты? Купидо мог объяснить по отдельности значение каждой из фраз этого человека, но в них присутствовал некий подспудный смысл, ускользавший от сыщика. Рикардо не хотел ничего упустить, поэтому решился спросить:
– Где вы были в эту среду?
Молина сделал каменное
– На этот раз я при всем желании не мог услышать никакого выстрела. У меня был выходной, и я провел его в Бреде. Есть двадцать свидетелей, которые меня там видели, – ответил он сухо, почти раздраженно. – Разве лейтенант вам об этом не сказал?
Детектив понял, что ошибся. Молину не так-то легко провести, и слегка припугнуть тоже не удастся. Ответив на последний вопрос, егерь решительно повернулся к Купидо спиной, сел в джип и умчался, подняв облако пыли.
На обратной дороге Рикардо упрекал себя за излишнюю поспешность. Не будучи человеком импульсивным, он умел обдумать свои вопросы, но в этом случае не сдержался. Такое случалось с ним крайне редко – обычно он помнил слова Дарвина и применял их к своей работе, как эффективное противоядие от душевного волнения: «Размышлять во время наблюдения – пагубно; но как полезно это оказывается потом...» В конце концов, у слов, обозначающих названия двух совершенно разных профессий – следователя и исследователя, – один корень. Сыщик слишком поспешил, и Молина ускользнул как угорь – ведь Рикардо не выждал достаточно времени, чтобы тот проникся к нему доверием.
Купидо громко выругался, поняв, что поужинать нигде не успеет. Он был голоден как волк, но ни в одном ресторане его уже не обслужат. Доехав до города, детектив купил пару сэндвичей, бутылку вина «Рибера дель Дуэро» и вернулся домой. Он не любил пить в одиночестве, однако, доедая бутерброды, приканчивал уже четвертую рюмку. Желание курить вернулось с такой непредвиденной и неистовой силой, что в поисках сигареты он обшарил все карманы одежды в шкафу, прежде чем пришел в себя и остановился.
Ему необходимо было подвигаться, выйти на улицу, и он решил отправиться к донье Виктории, хотя и рисковал прервать ее сон или отдых.
Служанка не заставила его долго ждать. Она провела Купидо в знакомую гостиную, с тем же самым светом, проникавшим сквозь занавески, тем же запахом старинного серебра и с тем ощущением грустного полумрака, которое производят большие дома без единой цветочной вазы. Теперь детективу показалось, что в помещении прибавилось декоративных украшений. Ему стало интересно, что именно перекочевало сюда из домов, похороненных под водами озера. Поговаривали, будто кто-то видел на одном из них очень красивые оконные решетки. В те дни, когда вода начала прибывать, путь в селение по земле оказался отрезан, и донья Виктория неоднократно плавала туда на лодке, чтобы спасти лепнину, архитектурные украшения и решетки, которые хозяева не смогли перевезти или просто не подозревали об их истинной ценности. Возможно, это она и имела в виду, говоря о прогулках с его отцом на старенькой лодке, прогулках, у которых теперь появлялся немного пиратский привкус.
Донья
Поздоровавшись с ней, Рикардо подошел к адвокату, который стоял у окна. Детектив не мог удержаться, чтобы еще раз не взглянуть на его губы: когда тот говорил, болячки вокруг рта придавали лицу определенную строгость. Эспосито не стал дожидаться указаний от доньи Виктории и сам направился к серванту, чтобы налить коньяк и портвейн.
– Я знала, что вы придете к нам снова, – молвила старуха. – Когда убили вторую девушку, я поняла, что вы захотите поговорить с нами. Ведь более подходящих подозреваемых не сыскать.
Купидо обрадовался, что она сама направила разговор в нужное русло, как и в первый раз. Но теперь ее голос показался ему грустным, словно она смирилась с этой битвой, вести которую явно не хотела, хотя и от победы отказываться было глупо.
Подав бокалы, Эспосито встал за ее креслом. Глаза в очках и с опухшими веками уставились на детектива, а руки легли на высокую спинку, как если бы он вез инвалидное кресло или прикрывал спину доньи Виктории. В отличие от прошлого раза, его поза походила на оборонительную.
– Но вы сами виноваты в этих подозрениях, – ответил детектив. – Лейтенант сказал, что вы отказались разговаривать с ним без санкции суда и что с вашей стороны он встретил лишь противодействие.
– Лейтенант, – заговорил Эспосито пренебрежительным тоном, – все еще расхлебывает последствия своего служебного рвения. Раскрытие этого дела помогло бы ему очистить репутацию. Но пусть не рассчитывает отмыться за наш счет.
Донья Виктория подняла левую руку, прося приемного сына помолчать.
– Чего он ожидал? – пояснила она. – Что мы будем с ним сотрудничать? Но ведь он один из наших самых заклятых врагов в деле о моей земле. Знаете, каков был его первый вопрос после того, как он вошел вчера в эту самую дверь?
– Нет.
– Он спросил, – сказала донья Виктория, указывая на Эспосито, – где был Октавио в среду вечером, когда убили вторую девушку. И если его алиби могла бы подтвердить одна я, уверена, лейтенант бы его задержал.
Детектив уже знал от Гальярдо ответ на этот вопрос: у Эспосито были свидетели, готовые поручиться, что видели его в тот час.
– Но вряд ли вы пришли спросить нас об этом, – добавила она. – Я еще в прошлый раз сказала, что не стоит приходить и задавать те же самые вопросы, что и лейтенант.
– Да, есть кое-что еще.
– Я слушаю, – властно проговорила она.
Детектив увидел, как оба насторожились, не в силах скрыть напряжение, накопившееся за долгие дни, что они находились под подозрением. Эспосито вцепился в спинку кресла, и суставы его пальцев побелели.
– Вам сказал егерь? – опередила его донья Виктория.