В капкане

Линчевский Дмитрий Иванович

Полынцев достал из папки фотографию убитого кавказца.

— Кстати, взгляните на снимок. Не этот ли хачик к вам в гости приходил?

Васьков покачал головой, поворачивая к РУВД.

— Нет, я в этих друзьях не разбираюсь. Они для меня все на одно лицо. Может, и он. Не могу сказать.

* * *

Белая «Волга», звонко скрипнув тормозами, остановилась у дома Николая Петровича. Из машины вышли главбух и директор. Одергивая прилипшие к спинам рубахи, они в ногу зашагали к высоким голубым воротам. Подойдя к двери,

громко постучали.

— Здрасьте, пожалте, — выглянул на улицу удивленный старик. — Неужель опять соскучились?

— Добрый день, Николай Петрович! — то ли торжественно, то ли официально прогудел директор.

— И вам того же, — кивнул хозяин.

— Мы к тебе по делу.

— Ну, проходьте, коли по делу, — он отступил от дверей, направляясь к сараю. — Сейчас только замок закрою.

Гости вошли во двор.

— А ты зачем сарай закрываешь? — полюбопытствовал главбух. — Боишься, что гробы стащат?

— Да, всяко бывает, — повернул ключ Петрович. — Народ у нас, сами знаете…

— Правда твоя, — согласился директор. — А мы к тебе с предложением.

— Да ну?

— Ну да. С конкретным. Чтоб, как говорится, вбить последний гвоздь в крышку его гроба.

— Интересно знать — чьего?

— Ах ты, хитрец, — лукаво погрозил пальчиком главбух. — А то сам не догадываешься?

Левый глаз Петровича едва заметно прищурился. Так обычно снайпер «тушит» свободный глаз, когда «ложится» на цель.

— Я много о чем догадываюсь, но в угадайки играть не собираюсь. Коль пришли, так говорите с чем. А то у меня дел невпроворот.

Директор покашлял в кулак, как в рупор.

— Ты, конечно, умный мужик, Петрович, — сказал он с легкой надменностью в голосе. — Но и мы, понимаешь, не пальцем в носу ковыряем.

— А чем? — уточнил старик.

— Действительно, — посмотрел на шефа главбух, очевидно, рассчитывая услышать о каком-то новом, экстравагантном способе.

Директор, кашлянув в другой кулак, неуверенно переступил с ноги на ногу. Он снова перепутал поговорки. Хотел сказать: мол, не пальцем деланы, а приплел зачем-то нос. Не станешь ведь сейчас признаваться в собственной ошибке, терять, так сказать, начальственный авторитет. Перебрав в уме варианты замены, но так и не найдя приличного, он с пафосом гаркнул.

— Мы в нем вообще не ковыряемся! — и еще раз кашлянул.

— Это вы молодцы, — похвалил Петрович. — Об этом, что ль, приехали рассказать-то?

— Да нет, мы к тебе с серьезным предложением.

— Это было ясно с первых слов. Серьезное начало — серьезное продолжение.

— Так вот, — в очередной раз прокашлялся директор, растеряв остатки начальственности. — Мы твою хитрость, стало быть, раскусили.

Глаз Петровича снова прищурился.

— Да неужели?!

— Да. Посидели, пораскинули умишком — а он у нас тоже имеется — и все про тебя поняли.

— Видно, постарел я, испекся.

— Да уж, видно, — хихикнул главбух. — Молодые мозги-то все равно пошустрее ваших соображают.

— Ну, это понятно. Так что, дальше-то?

— Ну,

так вот, — приободрился директор. — Вора мы вычислили сами.

— Иди ты? — изумился Петрович.

— Да. По списку вслед за тобой пробежались, и вот он, голубчик.

— А и правда, молодцы.

— Да уж, не дураки, — подмигнул розовым глазом бухгалтер.

— Так от меня-то чего надо, коль сами с усами?

— Возместить материальный ущерб, вернуть зверьков на баланс.

— Вы мне, старику, попонятней объясняйте. За вами, молодыми, не угонишься.

Задвинув главбуха, как ящик комода, директор выступил на шаг вперед. Вид его стал суров и решителен. Доказательства, полученные в ходе собственного расследования, казались ему неопровержимыми. Гордо заложив руки за спину, он еще раз прокашлялся и приступил к обвинению.

— У Колоскова среди хонориков был любимчик. Мурзиком звали.

— Так вы Колоскова жуликом, что ль, определили?

— Ну да, а кого ж еще? Ты всех по списку прошел, а на нем остановился. Значит, кто вор?

— Так вы по этим соображениям вычисляли?

— Ну да, а по каким же еще?

— Да по разным можно.

— Согласен. И Мурзик тому подтверждение. Это значит, что Колосков своего любимчика выкрал, а других лишь для виду прихватил. Ну, чтоб подозрений не было. Верно?

— Не знаю, вам видней.

— Ну, как же? Мурзик — это же конкретное обвинение.

— Или наоборот, — буркнул Петрович.

— Ты хочешь сказать — вор не он, что ли?

— Не знаю

— А почему тогда на нем остановился?

— Ты пытать меня будешь или дело станешь говорить. Что от меня-то надо?

— Обыск провести.

— Эва, куда хватил? У Колоскова, что ль?

— Ну да. Не будет же он шапку из своего любимчика кроить. Значит, тот живой, где-то дома сидит.

— Э, нет, други мои. Я с обысками связываться не буду, даже не просите. Вон к Вовке обращайтесь — он по чужим дворам мастак шастать…

Петрович ненавидел обыски. Даже в годы службы он предпочитал обходить это мероприятие стороной. Ему было стыдно копаться в чужих вещах и квартирах. Однажды он нашел украденные деньги в шкафу, под стопкой женского белья. И уже на следующий день жена воришки на весь свет раструбила, что Петрович де в бабских панталонах рылся. А самое противное, что женщина была абсолютно права. Тогда он чуть со стыда не сгорел. После этого случая невзлюбил обыски особенно.

* * *

В кабинете Инны Вишняковой шел очередной допрос. Занятие довольно скучное и малоприятное, особенно когда приходилось вытягивать показания из молчаливых свидетелей. Зачастую они ничего не видели, не слышали, не помнили. Старый афоризм: «Я свидетель — что случилось?» теперь казался совершенно несмешным и для многих непонятным. Общественная активность граждан давно канула в лету. Сегодня все жили по принципу: «моя хата с краю, ничего не знаю». И преступников это вполне устраивало (как и нетерпимость к доносительству).