В глубине тебя

Ренцен Фло

Будь так счастлив, как не смогла быть счастлива я, когда была с тобой. Я много была с тобой и есть, что вспомнить и прочувствовать заново. Я много была с тобой. Так много, как у иных и не было.

Я поняла и даже говорила тебе, что ты «включил» меня. Но ты не просто меня «включил», а сделал женщиной, научил хотеть и желать безудержно, брать безоговорочно, давать безусловно. Любить не то, чтобы научил, но будто не оставил другого выхода, как полюбить тебя.

А вот подавлять свое желание я научилась сама и подавляла вполне успешно, не живя и не встречаясь с тобой. Извечная горько-ироничная, твердокаменная гордость — ею наградило

меня еще то, «после Михи». Она когда-то помогала мириться с одиночеством и воздержанием. Когда я почувствовала, что люблю, но решила, что меня «не любят», «любят, но не так» или «так, но мне так не надо», она, эта гордость, вернулась и помогла снова.

Вот — пожелала тебе «долго и счастливо» и во мне подобно палевому дню с сизым ободком по краям потухла взрослая, матовая грусть и поначалу сделалось пусто, ровно и фактически не больно. Так бывает, если ширануть обезболивающего и попусту не дергаться, а потому ничего лишнего не ощущать.

Но ровная, обезболенная пустота прошла, и в этот вечер мне не хочется реветь, не хочется стенать или ругаться — мне хочется тебя. Мне хочется все бросить, наплевать на гордость, на планы по устройству жизни и многотомные мысли. На квалифицированную или доморощенную терапию.

Я вспоминаю все свои желания тебя, свои хотелки с самой давнишней по самую недавнюю, все ощущения, испытанные с тобой, весь ворох чувств, весь спектр красок, все встречи, все-все близости, объятья, поцелуи, прикосновения и слияния, всю беспредельную жару и жаркий беспредел и... и понимаю, что все было не так. Что не дочувствовала я. Что было между нами, во мне, по крайней мере, еще одно, но главное... Да-да, «ну, что там чувствуют» — была Стервоза-Л.

Что я полюбила тебя с первого взгляда — это, конечно, вряд ли, но лишь настолько вряд ли, насколько это «с первого взгляда» вообще возможно или невозможно в принципе. Но вот после того, как отдалась тебе один, второй, третий раз и не могла и после сказать тебе «нет», а говорила только «да» или «о, да» или «да-да-да», Стервоза-Л уже жила, уже билась во мне подобно еще одному сердцу еще одного, нового существа. Я предпочитала не слышать того биения. А может, на самом деле я слышала и чувствовала Любовь, когда занималась с тобой любовью? Если б только вспомнить...

Услышь я то сердцебиение раньше, многое было бы по-другому. И не придумаешь, как это было бы — быть с тобой в постели и чувствовать, что люблю. И не познаешь, потому что теперь, когда узнала, я решила, что не буду с тобой.

Но мало ли, что я там решила. Сейчас я ведь не этого хочу. Сейчас меня подобно обоюдоострому мечу пронзает отчаянное желание.

Рик, я хочу быть с тобой сейчас. Рик, я хочу быть твоей сейчас. Забудь все, что я тебе сказала, и я забуду, что ты любишь меня «не так». Я уже забыла, и я иду к тебе — отдать тебе себя. Отдать, на сколько ты захочешь, насколько сможешь и насколько тебе сегодня позволит время. Ведь ты не один им, этим твоим временем, располагаешь.

Рик, мне все равно, я буду это терпеть. Я так хочу быть с тобой, что согласна вытерпеть, только бы сегодня случиться нашей встрече. Я знаю, ты захочешь и буду счастлива с тобой весь этот вечер сладко-горьким счастьем. Один лишь вечер, потому что на больше таких вечеров сил — даже моих — не хватит.

Рик, я приду к тебе без слов — они ведь и тогда, в самом начале, были нам не нужны. Если ты что-нибудь захочешь мне сказать, я буду слушать

или делать вид, что слушаю. Потому что на самом деле я буду смотреть на тебя, чтобы тебя запомнить. Запомнить тебя таким, как в этот вечер, когда я занималась с тобой любовью и знала, что люблю.

Рик, мы, как всегда, куда-нибудь пойдем и будем любить друг друга без одежды, сливаться кожей, дыханием и взглядом. Ты будешь счастлив — когда мы трахаемся, ты счастлив, я это знаю. Я буду счастлива твоим счастьем и тобой — во мне, между моих ног. Я буду обхватывать тебя и тискать твою голую спину, как будто, чтобы не отдать тебя кому-то, тереться о тебя всем телом, смеяться от сумасшедшего счастья, опьяняться неразделенной, отчаянной любовью. И я буду страдать от несчастной любви, от сладко-горьких ласк, от бесконечной нежности, которой суждено будет закончиться в этот вечер.

Рик, я подарю тебе всю нежность, какую не додарила раньше, пока не знала, что люблю тебя. Рик, ведь ты даже и не знаешь, как я могу, а я ведь могу... Да ты, выходит, толком-то меня не знаешь... Готовься, Рик, так много нежности... Ведь я давно, почти с самого начала тебя люблю, а поняла только сейчас. А ты... А ты подаришь мне сумасшедшее, бесконечное наслаждение, как я — тебе. Я буду держать тебя и не удержу, но буду до конца надеяться... А в последний из тех раз, каких будет много, я совсем потеряю голову и буду плакать навзрыд — а ты подумаешь, что от счастья.

Я уйду от тебя несчастной, растерзанной и одинокой — пускай, я ведь потом оправлюсь.

Ради того, чтобы отдать тебе то, что и так твое по праву, я согласна прийти к тебе еще раз. И я иду к тебе.

***

Нет, я, естественно, не ходила к нему.

Я не пила и не курила, не глотала странных, подозрительных таблеток — все это нашло на меня просто так.

Во сне или наяву явился мне тот глюк, а может, встретился во время многочасовой прогулки по Берлину, которую я, к слову сказать, запомнила подетально.

Все вроде кончилось хорошо — я без заскоков вернулась домой. Но, говорю себе, могло быть и лучше. Моя нога мне теперь «спасибо» скажет. Уже, вон, говорит.

Рик...

Нам с ним в Берлине не просто тесно — он меня еще и на странные прогулки подбивает.

Когда назавтра на совещании Мартин снова начинает сетовать, что вот, вроде, и Спадаро снова объявился, и вроде проект новый в Милане притаранил — теперь-то бы поехать дней на десять-на две недели, да поехать некому, я терпеливо дослушиваю его до конца, затем даю высказаться другим сотрудникам, особенно семейным, привести доводы, почему нельзя именно сейчас тратить ресурсы, отрывать работников от местных проектов ради туманно-неопределенного вида на получение заказа от такого переменчивого зарубежного партнера, после чего подвожу итог и объявляю коротко и веско:

— Да, правильно. Я поеду.

***

С Каро грустно получилось.

После ее последнего звонка зимой мы не созванивались — я чувствовала, что надо оставить ее в покое, к тому же, она и Яри теперь часто бывали на лечениях.

Но вот она звонит сама, и после недолгого вступления я объявляю ей:

— А я собираюсь.

— Как это? — не понимает Каро.

— Так это. Чемодан уже собран. Почти.

— Куда?

— На юга.

— Куда-а?

— На юга. А не на юга, так еще куда-нибудь. Да мало ли мест на Земле, где кто-нибудь захочет что-нибудь построить. В Милан, короче.