В глубине тебя
Шрифт:
По-обывательски...
Припоминаю — и даже на мгновение закрываю глаза, чтобы еще получше вспомнить, поглубже прочувствовать, принять всю силу-мощь удара — вот тебе, на тебе — бац-ц-ц... Тр-р-рах-ба-бах-х-х... Да-а-а...
А потому что получается, что новострой мы делали именно для нее. Для них обоих. Я делала. Моталась, бодалась с амтами, ругалась с подрядчиками, горло драла — мне не привыкать. «Строила». А пока я строила, строила и она. Себе. Свое. Им.
Одна из фотографий показывает их вдвоем на «дне открытых дверей» — помню. Да, ЭфЭм устраивал недавно специально для будущих жильцов и покупателей. Интересно, Арсеньев тоже туда попал? Оттяпал ли?.. А ведь
Вряд ли Каро хотела, чтобы я это увидела, но теперь яснее ясного: он врал насчет Котти, когда звонил мне в больницу. Врал, хотя вообще-то никогда не врет. Врал насчет проекта, когда рассказывал о продвижении, хотя, по сути, говорил правду. Врал, а сам по-обывательски ездил каждый день, ездил на стройку своего дома, их с Ниной дома. Врал из чувства фальшивой виноватости, чтобы не травмировать меня. Чтобы у меня, не дай Бог, выздоровление не застопорилось, узнай я, насколько это у них серьезно.
У нас ним недо-любовь — у них все серьезно. У нас воздушные замки да карточные домики, у них — массив. Автоклавный газобетон, отлично теплоизолирующий. Фотовольтаика на крыше. Ведь когда надо, в Берлине тоже светит солнце — так пусть освещает и их молодое счастье. Семейное счастье.
Вон он и ездил каждый день на стройку — смотреть, как оно растет, это счастье. А после стройки, должно быть, чтоб заглушить некую фальшивую виноватость, бухал по-черному на Котти. Или еще где-нибудь — что, у нас в Берлине больше и выпить негде?..
«Не стоило» — говорю — не ему, а себе — и только. «Это того не стоило».
И поражаюсь самой себе — насколько правильно сделала, что так и не спросила его тогда про любовь и не открывала дверь недавно, насколько права была, когда сказала Каро, что не про меня его хорошесть.
***
Глоссарик
zwischen den Jahren — дословно: «между годами», на самом деле между праздниками: период времени между католическим Рождеством и Новым Годом
ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ И ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ На юга или Согласно плану эвакуации
У нас март. Потепление, а с ним и новая волна микробов — уже больше не ковидных, вернее, не только. В пришествии микробов проявляется приход весны, но на фоне всеобщего возвращения в нормальный режим жизни никто особо из-за этого не расстраивается.
А я будто не могу дождаться лета: уезжаю уже сейчас. Меня как будто пнуло что-то.
Улетаю в Тель-Авив, но не прямиком. Сначала... да-да: в Милан. Сто лет никуда не летала, думаю, как если бы могла разучиться. Все эти годы сидела на пятой точке, а сейчас у нас закрывают-таки старенький Шёнефельд. Теперь у нас все летает из нового аэропорта Берлин-Бранденбург, который строили так долго, что его даже с моим Бланкенбургом не сравнить. Все наши стройки, даже самые «вопиющие», отдыхали рядом с этим мега-проектом. А потому что строительство длилось так долго и столько всего там было, что про аэропорт этот мы, берлинцы, неизменно говорим: «Wir wollen nicht daruber reden». Не хотим говорить о нем, мол. Открытие его пришлось, увы, на первый год ковида.
До Бранденбурга добираюсь на ICE — вернее, сейчас я пока еще в Берлине.
Стоим на главном. Здесь очень душно, как будто сегодня на всей территории вокзала накрылся кондиционер.
Мне скучно. Пробую читать — не читается, работать тоже неохота. Вообще,
Смотрю из окна, в котором мне показывают обычное вокзальное кино бесплатно — но и без озвучки. Вон, пожилой мужчина двумя пластиковыми мешками подбирает еду из мусорных урн, вытаскивает из коробки кусок пиццы и старательно завертывает в пакет. Рядом девушка в бейсболке ест пластиковой вилкой жареную лапшу из картонной коробки, взгляд — вдаль. На соседней лавочке о чем-то оживленно беседуют две подруги, одна в трениках и кроссах, другая — в длинном платье и тоже в кроссах, но «шпильками» — эта вытирает глаза и мне не видно, плачет, смеется или просто макияж у нее потек, потому что тут так невыносимо жарко. На лавочке с ними рядом сидит пожилой мужчина в деловом костюме с небольшим чемоданчиком в ногах. На вид он старше того, что обходит мусорки. Деловой мужчина ждет поезда, а сам отдыхает, прикрыв глаза. Тут же стоит солдат бундесвера, весь в камуфляже и с заплечным мешком, и что-то оживленно говорит своему сотовому, оттопырив его от себя.
Вздыхаю, зачем-то проверяю в телефоне рейс — выезжала ужасно рано, когда времени еще было ужасно много, но из-за косяка с ICE теперь, кажется, запаздываю.
Отвечаю на пару сообщений маме — она переживает, как я, зачем поехала на поезде и нельзя, разве, было взять такси.
нормально — отвечаю.
Жарковато сидеть тут, душиться в маске. Скоро в Берлине отменят масочный режим в транспорте, но я этого, увы, не застану.
Неделю назад, когда едва только вылезло солнце, было так свежо и ветрено.
Все свои годы, прожитые в Берлине, то есть, всю свою сознательную жизнь кружилась я в этом ветре, хлебала свежий воздух. Берлинский воздух, пронзительно-прохладный, совсем как одноименный мятный ликер Berliner Luft. Здесь, в духоте вагона мне не хватает сквозняка. Уверена, там, куда я еду, мне его тоже будет не хватать.
***
Мы повстречались с ним неделю назад.
В тот день потеплело, поднялся ветер, и все равно — я не ждала нашей встречи.
С недавних пор мне можно передвигаться без костыля и даже, как заверил врач, «снова» потихоньку начинать заниматься спортом. Мне стало приятно: врач решил, будто до перелома я тоже им занималась. Чтобы не портить приятного ни ему, ни себе, я произнесла удовлетворенно: «Наконец-то» — а на лице изобразила радость.
Хожу я тоже почти своим нормальным шагом, хоть, видно, внушаю жалость окружающим: когда у меня из рук валятся предметы, то непременно кто-нибудь подскакивает, поднимает, подает.
Сейчас, когда роняю читалку на Ку‘Дамме, ко мне подскакивает Рик. Совсем как тогда, когда роняла сотку при первой нашей встрече.
— Привет, — подает он мне читалку и машинально берет за руку, я же в знак благодарности не отталкиваю ни его, ни его руку. А может, не в силах оттолкнуть просто.
Переболела я давненько, но сейчас мне вдруг кажется, будто было это вчера — вновь резко чувствую себя слабовольной и не оклемавшейся. Потому и не ругаю себя за то, что у меня нет сил ему противостоять, да и желания тоже нет.
Неспешно идем вместе, держась за руки.
— Как ты? — спрашивает он. — Выглядишь зашибись. Поправилась?
— Да.
— Круто.
А мне приятно, что он находит меня похорошевшей.
— Ты домой? — спрашиваю.
— Не-а. По делам.
— Ну, ты — как всегда, — смеюсь.
— И ты — как всегда. Ты всегда, как всегда.
Он, хоть и шел по своим делам, сейчас их, кажется, забросил, вернее, уверен, что ему удастся совместить свои дела с моими, а себя — со мной. И мы всегда — как всегда.