В долине солнца
Шрифт:
Аннабель уложила мальчика в постель и вернулась в собственную спальню. Подняла с пола нож и села в кресло-качалку. За окном на травянистый двор светила белая техасская луна. Простыни на бельевой веревке шептались, словно призраки, пока ковбойская шляпа с сапогами молча висели среди них. Она посмотрела на нож и провела пальцем по орлиной голове.
Луна уже поднялась высоко, когда Стиллуэлл проснулся.
Ковбой сел в кровати, неуклюже пошевелился. У него громко заурчало в животе.
Он увидел, что Аннабель смотрит на него. Увидел, что у нее в руке нож.
– Долго я был в отключке? – спросил он.
– С утра, – ответила она.
– Я занял твою кровать, – сказал он и попытался встать.
– Не двигайся.
Он поморщился, прислонившись
Она медленно покачивалась в своем кресле.
Он лежал и смотрел на нее, или в окно, или на свой ремень с ножнами и ключами на комоде у двери.
– Твоя шляпа на бельевой веревке, – сообщила она, – сушится. – И добавила, что помыла ее вместе с сапогами. В душе. – Я вымыла их мылом, вручную.
Он обратил на нее свои тяжелые карие глаза.
Аннабель посмотрела на нож у себя в руках и сказала:
– Мне нужно кое-что вам сказать, мистер Стиллуэлл. И нужно, чтобы вы меня услышали.
Он смотрел на нее, не моргая. Выжидая.
Аннабель набрала воздуха в грудь. Она решила не упоминать о том, что ее воспоминания застлал туман, который, знала она, навлек на нее он. Она читала о гипнозе, о месмеризме, играх разума, но тут дело было более темное, неправильное. От этого оставался след – как пятно, которое она никак не могла смыть. И не могла придумать названия. Нечего было и пытаться. Обо всем же остальном она ему рассказала. Рассказала, что ей было все равно, где он был и что делал, но он принес в ее дом насилие, и с этим она мириться не могла. Она рассказала ему о том, что проработала полгода на ночной смене в неотложке в Фрот-Стоктоне. И обо всех ковбоях, которых привозили туда с ножевыми ранениями. В ножевом ранении, сказала она, не было ничего особенного.
– Но такого, что у вас, я не видела ни у кого, – сказала она. Она рассказала ему о том, как ее отца за руку укусил паук-отшельник, и она видела, что с ним происходило, и это было отчасти схоже с тем, что сейчас случилось со Стилуэллом. Не слишком, но отчасти. – А в день, когда я видела вас без повязок, – продолжила она, – я могла бы подумать, что у вас проказа.
– У меня не проказа.
– Нет. Не она. Но все равно что-то в вас прогнило. – Аннабель немного покачалась в кресле, почти забыв о ноже, который держала в руке. – Может, это и не совсем по-христиански, – сказала она, – но видите ли, мистер Стиллуэлл, какую бы я ни испытывала жалость к человеку, которому где-то не повезло, или сколько бы мне ни требовалось сделать здесь работы со всяким хламом, сейчас это не имеет значения. Потому что сейчас, понимаете ли, мне следует подумать о сыне.
– Матери мальчика только о нем и стоит думать, – сказал Стиллуэлл.
– Легко сказать, когда вы не на моем месте. – Аннабель подошла к своему бюро и открыла ящичек, чтобы достать пару мужских джинсов и серую футболку. Положила их, не разворачивая, на кровать.
– Послезавтра я устраиваю Сэнди день рождения, – сказала она. – Мне нужно, чтобы до тех пор вы уехали.
Ковбой опустил глаза на покрывало.
Она оставила его одного, унеся нож с собой.
Облаченный в одежду Тома Гаскина, Тревис вышел в коридор, где стояли его еще не высохшие сапоги, приставленные каблуками к плинтусу. Шляпа была надета на них. Он поднял вещи и вышел в гостиную. Телевизор показывал одни помехи. Аннабель лежала на диване, свернувшись под самодельным одеялом. Она взглянула на него, но отвела глаза, ничего не сказав, просто уткнувшись в телевизор. Он подумал спросить ее про нож, но предпочел этого не делать и вышел в ночь, где увидел свой «Роудраннер», припаркованный на холме за мотелем. Он чувствовал слабость и голод, с каждым шагом его бедро и бок отчаянно пульсировали.
В кемпере он не увидел крови – только застарелые темные пятна на матраце.
Очищен. Обновлен.
Он сел в кухонном уголке и задумался о том, какие перед ним лежат пути.
«Никакие то не пути, – простонала Рю из тени его спального места. – Мы уже на грани, Тревис. Я не хочу быть такой медленной,
Тревис не обращал на нее внимания. Его желудок болел сильнее, чем зашитые раны.
«Ты слабак, – прошипела Рю. – Из-за тебя мы оба ослабли».
Температура в кемпере стала падать, и вскоре с каждым его выдохом вырывалось облачно пара.
«Теперь я понимаю, Тревис, – продолжила Рю. Ее сухой надтреснутый голос был полон яда. – Теперь я понимаю, почему мамочка тебя бросила».
Луна низко висела в поздний час, когда Тревис вышел из своего кемпера. За исключением собственных ремня и сапог, на нем была только одежда, принадлежавшая мертвецу. Ветер развевал его длинные темные волосы. Он надел шляпу и зашагал медленно, сквозь боль. Взобрался на холм и встал перед крыльцом дома.
На ветру звенели колокольчики.
«Я никогда тебя не оставлю, Тревис. Никогда тебя не прогоню».
На востоке теплело утро – там словно разгорался новый огонь.
«Кто еще так тебя любил?»
Он сел на крыльцо и снял сапоги, сначала один, потом второй, и поставил их на верхнюю ступеньку. Затем поднялся и подошел к двери, медленно ее открыл, стараясь не скрипнуть старыми петлями. Ручка повернулась, и он бесшумно, в одних носках ступил на половицы и оказался в темной гостиной.
Увидел Аннабель. Она спала на диване, а телевизор все еще транслировал свой пустой шум.
Далее по коридору располагалась спальня мальчика. Тот спал с открытой дверью.
Аннабель заворочалась, перекатилась на другой бок, спиной к Тревису.
Он увидел, что из-под диванной подушки торчала рукоятка его ножа. Его было легко вынуть, если бы он ей понадобился. Он наклонился и забрал оружие.
Тихонько прошел в спальню, где спал мальчик. Встал в дверном проеме и посмотрел на узкую кровать в дальнем углу, где мальчик лежал на боку лицом к стене. Одеяло скрутилось у него в ногах, которые, голые и тонкие, оказались сверху, напоминая свежее необработанное дерево. На противоположной стороне комнаты располагался письменный стол с кучкой школьных учебников и книжной полкой над ним. На белых, обшитых рифлеными панелями стенах висели фотографии в рамках – на них был и мальчик, и его отец. Том Гаскин в джинсах и защитном кителе, с вещмешком через плечо. Том и Сэнди в бассейне, когда тот еще заполняла сверкающая голубая вода, а мальчик был совсем мал. И здесь, на ночном столике Сэнди, стояла фотография Аннабель: десятью годами моложе и беременная, она стояла на стремянке и вешала картины в кафе. Было что-то особенное в том, как свет на фото падал ей на волосы, и что-то в изгибе ее икры, видневшейся из-под зеленого платья; Тревис невольно замер. Он не знал, почему, сам не мог этого объяснить. Он думал обо всех голых поверхностях в доме собственного отца, где совсем не было фотографий в рамочках.
Все, что когда-либо терял Тревис, этот мальчик нашел.
«Но я нашла тебя», – вмешалась Рю.
«А я нашел их», – ответил Тревис.
Он прошел по коридору к входной двери. Посмотрел на спящую Аннабель. Сунул свой нож в ножны и взял пачку сигарет с зажигалкой из стола у двери, после чего покинул дом, чтобы сесть на качели на крыльце и закурить.
Сэнди проснулся.
Ему снилось, что он стоял один посреди поля за мотелем и оглядывался вокруг, ища своих кроликов. Он видел их где-то в кустах. И знал, что они еще там. Но с гор спустился волк. Он видел, как тот приближался: худой и голодный, с выпирающими ребрами. А Сэнди стоял и ничего не мог сделать от страха, и чем ближе подходил зверь, тем крупнее он казался, пока наконец не стал больше человека, с угловатыми ногами, слишком длинными для его косматого туловища, и шел он так неестественно, будто был то ли летучей мышью, то ли драконом, хотя крыльев у него не было. Мальчик увидел кроликов в последние мгновения перед тем, как чудовище его настигло. Они были далеко, возле сарая, и им ничего не грозило. В отличие от него.