В альковах королей

Бенцони Жюльетта

– Сир, – взмолилась Мария-Жозефина, упав к ногам короля, – я прошу вашей дружбы…

Она хотела сказать что-то еще, но тут из глаз ее хлынули слезы, и ей пришлось замолчать.

«Мила, очень мила, – промелькнуло в голове у Людовика. – Молва и портреты не лгали. А какие волосы! Нет, все же блондинки гораздо обольстительнее брюнеток!»

– Встаньте, дитя мое, – произнес он вслух и улыбнулся так ласково, что слезы девушки мгновенно высохли. (О, Людовик умел быть обходительным, когда это требовалось. Но иногда он бывал другим – холодным и безжалостным. Этот человек знал, как

понравиться людям и очаровать их, а также – при необходимости – и как напугать.) – Встаньте же! – повторил он настойчиво. – Я заменю вам отца. Что же до дофина, то вы встретитесь с ним завтра. Он нынче недомогает, но вот вам письмо от него.

Мария-Жозефина взглянула на первые строчки послания и вновь разразилась рыданиями.

– Это… это не мне, – с трудом произнесла она. – Это для герцогини де Бранка. И Его Высочество пишет тут, что никогда не забудет первую жену!..

– Черт возьми! – не в силах сдержаться, воскликнул маршал. – Бедная моя девочка!

И он, бросив на короля укоризненный взгляд, прижал племянницу к груди. Людовик почувствовал себя неловко и потому не обратил внимания на нарушение этикета, которое допустил Морис Саксонский.

– Так я и думал, – пробормотал король сквозь зубы. – Мальчишка даже не удосужился написать невесте, хотя и обещал мне это! Что ж, придется улаживать все самому. – И он произнес с улыбкой: – Дофин удивительно рассеян. Извините моего сына, сударыня, прошу вас. Я уверен, что его самочувствие переменится к лучшему, едва он повстречается с вами. А сейчас, господа, пора нам всем садиться в кареты. Ветер так и пронизывает, даже говорить трудно.

И Людовик занял свое место в экипаже и пригласил Марию-Жозефину сесть подле него.

На следующий день жених и невеста встретились в Бри. Принцесса так волновалась, что едва слышно пролепетала слова приветствия и стыдливо умолкла, опустив голову. Но дофин, казалось, вообще не заметил Марию-Жозефину. Он, конечно, смотрел на нее, но взгляд у него был отсутствующий, а глаза так покраснели, что все поняли: принц проплакал всю ночь.

– Сударыня, – произнес он негромко после того, как один из придворных прошептал ему на ухо, что пора отвечать на приветствие принцессы, – я счастлив лицезреть вас. Надеюсь, Франция понравится вам и вы обретете здесь свою вторую родину…

– Третью! – сострил кто-то, и юный Людовик недоуменно оглянулся.

«Он ничего не знает обо мне! – подумала Мария-Жозефина. – Его мысли занимает лишь покойница-жена. И все-таки я не отступлюсь и попробую добиться его расположения».

И красавица, забыв о смущении, смело посмотрела на будущего супруга. Ей показалось или Людовик и в самом деле еле заметно усмехнулся?..

В Версаль принцесса, король и принц ехали в одной карете. Принц упорно глядел в окно, а Мария-Жозефина делала вид, что не замечает этого, и с напускным интересом слушала короля, который показывал ей живописные пейзажи и с упоением рассказывал о старинных замках.

«Все они совершенно одинаковые, – уныло думала Мария-Жозефина. – И башенки одинаковые, и мосты, и стены. Скорее бы приехать. Молчание принца просто невыносимо».

И

она кивала, и улыбалась, и благодарила короля за то, что он так любезен с ней.

Наконец наступил торжественный день свадьбы. Дамы из свиты Марии-Жозефины надели на нее роскошное, затканное золотом платье, украшенное на груди вышивкой из золотой же нити. Невеста охнула и подумала, что и шагу не сможет ступить в таком наряде. Он весил больше тридцати килограммов! Дядюшка Морис, который ждал за дверью, когда же будет готова его любимая девочка, удивился воцарившейся в комнате напряженной тишине и вошел как раз вовремя: Мария-Жозефина, у которой под тяжестью платья подкосились ноги, готова была рухнуть на пол. Маршал подхватил ее, уложил на первый попавшийся диванчик и буркнул сердито:

– Так я и думал. Это твое платье может по тяжести сравниться с кирасой! И все же, дорогая, придется тебе потерпеть. Сейчас поучишься ходить в нем, попривыкнешь – и пускай тебя тешит мысль, что уже нынче вечером эти твои доспехи навсегда исчезнут в сундуках камер-фрау.

Мария-Жозефина улыбнулась дядиной шутке и довольно быстро научилась носить свой свадебный наряд, не сгибаясь и не пошатываясь. И во время церемонии никто не догадывался о том, как нелегко приходилось этой белокурой красавице, чью гордо вскинутую головку венчала бриллиантовая диадема.

После торжественного обеда состоялся бал-маскарад. Его приказал устроить король, пожелавший развлечь и потешить свою юную невестку. Молодые протанцевали вместе один-единственный танец, а потом принц извинился, пообещал скоро вернуться и ушел. Никто не видел его до самого конца бала, и король был почти уверен, что юный Людовик отыскал уютное и укромное местечко где-нибудь в углу дальнего зала и с наслаждением предавался там печальным размышлениям о безвременно умершей первой жене.

Сначала Мария-Жозефина беспокойно оглядывалась по сторонам в поисках невесть куда запропастившегося супруга, а потом, поняв, что он больше не появится, загрустила и даже на вопросы короля отвечала коротко и без улыбки.

Но вскоре случилось одно происшествие, немало развлекшее как короля, так и принцессу.

…Первым заметил это желтое домино некий вечно скучавший виконт, который не умел и не любил танцевать и потому от нечего делать занимался тем, что глазел на гостей – сохраняя, однако, на лице выражение утомленное и почти скорбное. Понаблюдав с полчаса за человеком в желтом домино, виконт вежливо поинтересовался у своего соседа:

– Не хотите ли решить одну странную задачку?

– Хочу, и с радостью, – откликнулся тот. – Свадьба дофина так утомила меня, что я не в силах уже сделать ни единого па.

– Так слушайте и, главное, смотрите. Нас с вами занимает вон то желтое домино, которое стоит сейчас у буфетной стойки и с жадностью поглощает уже вторую жареную куропатку. Так, а теперь этот человек пьет… обратите внимание, он осушил целых три кубка!

– И что же? – с недоумением спросил виконта собеседник. – Да я и сам совсем недавно стоял на его месте и с удовольствием утолял жажду чудесной мадерой.