Ужасный

Риверс Грир

— Хорошо, тогда что, если ты хотя бы скажешь мне, почему ты здесь?

— Эм... мои родители умерли. У меня никого не осталось, поэтому я здесь.

Я хмурю брови. Учитывая, через что она проходит, должно быть что-то большее. Я открываю рот, чтобы задать еще несколько вопросов, но она перебивает меня.

— А как же ты? Я сказала тебе, почему я здесь. Теперь ты.

Черт. Я должен был догадаться, что она спросит меня то же самое. Я ищу способ объяснить, сохраняя при этом ее безопасность.

— Я думаю, что… Клаудио хочет унаследовать

бизнес моего отца. Если меня не будет, эм...рядом, ему будет легче взять управление на себя. Он всегда был ревнивым.

Последняя часть, возможно, звучит чересчур, но я благодарен, когда она отвечает и добавляет больше информации.

— Кто-то забрал бизнес и моего отца. Почему люди такие злые?

Я пожимаю плечами, хотя она меня не видит.

— Я не знаю. Это мой мир.

Это и твой мир тоже?

— Антонелла разрешила мне сегодня поиграть в саду. — Она меняет тему, но я боюсь давить на нее еще больше, поэтому позволяю. — Она показала мне свой любимый цветок, тюльпан Королевы ночи. Я также помогала ей в оранжерее.

Моя мама и тетя Антонелла обожают этот сад. Мама изучала растения до того, как бросила работу и стала женой босса, и я думаю, она скучает по этому. Меня не интересуют цветы, но я бы все отдал, чтобы прямо сейчас выйти на улицу.

— Фу. Нечестно. Она всегда выводит тебя на улицу.

Она снова хихикает.

— Ну, по крайней мере, тебе не пришлось вчера исповедоваться.

— Исповедоваться? В чем ты хочешь признаться? Ты всего лишь ребенок.

— Я не знаю. — Ее голос становится низким и мягким, как будто она смущена. — Священник говорит, что я лгунья.

— Лгунья? — у меня сжимаются кулаки. — Кто из священников это был? Скажи мне, и я...

— Ты что? — ворчит она. — Он взрослый. Мы ничего не можем сделать, особенно здесь, внизу.

Я фыркаю и качаю головой.

— Ладно. Расскажи мне план еще раз.

— О, сегодня я разобралась с остальным. — Волнение заставляет ее говорить быстро, но приятно снова слышать, что она счастлива. — Мы проберемся на кухню и выйдем через дверь для собак в сад. Там есть букет черных и фиолетовых цветов, которые скрывают дыры в сломанной стене.

— Ты смогла найти все это, пока Антонелла нянчилась с тобой? — мои брови хмурятся, и я, прищурившись, смотрю на обои, пытаясь представить девушку по ту сторону.

— Тс-с. Как только у нее появляется свой журнал сплетен, она не обращает на меня внимания. Сегодня ночью мы воспользуемся этими дырами и выберемся отсюда.

— Ладно, звучит заманчиво. Но прежде всего, как ты собираешься справиться с тем мужчиной, и как мы пройдем мимо...

— Дворецкого. Горничных. Садовника...

На этот раз текст начинается в спешке, и я вздыхаю, когда ее шаги удаляются от вентиляционного отверстия. Девчонка упрямая.

Как только она решит, что больше не хочет разговаривать, никакие мои слова не заставят ее передумать.

Как всегда, она отказывается говорить об этой важной части плана. Та, с которой я не имею ничего общего, и мне снились кошмары, в которых я представлял, как она проходит через это в одиночку.

Водитель, капо и священник… Судья, крестная мать и отец, я умоляю их уйти. Я умоляю их уйти.

Мы выберемся отсюда. Я клянусь в этом.

Она не перестает петь, даже когда ночь погружает мою комнату в темноту. В конце концов, ее нервы, кажется, берут верх, и чем быстрее она произносит слова, тем быстрее они слетаются воедино.

...водитель, капо и священник. Судья...

— Принцесса… Я скучал по тебе. — Ее песня обрывается всхлипом. Дверь со скрипом открывается, и я задерживаю дыхание. — Мне пришлось работать в воскресенье, так что не мучай меня сейчас. Иди прими лекарство. — Его хриплый голос действует мне на нервы, когда его слова невнятно проникают сквозь стены.

Я не совсем понимаю, что происходит в этой комнате, но мне и не нужно этого знать. Одни только звуки кажутся неправильными, когда они проникают мне под кожу, не давая уснуть спустя часы после того, как все закончилось. Я бы скорее отрезал себе уши, чем слушал, но я должен знать, что с девочкой все в порядке. Даже после того, как он ушел, мы сидим вместе в тишине, разделенные стеной между нами. Я ненавижу ее почти беззвучное сопение остаток ночи, но, по крайней мере, я знаю, что она жива.

У меня звенит в ушах от желания услышать ее сейчас, узнать хоть какую-то зацепку о том, как она собирается его остановить. Но это похоже на все остальные ночи, которые он проводил здесь на прошлой неделе, а она не произносит ни слова. Мой желудок переворачивается, и я закрываю глаза в молитве.

Пожалуйста, пусть это будет в последний раз, Боже. Пожалуйста, отпусти нас.

Вскоре я слышу ужасные звуки, от которых мне хочется вырвать себе барабанные перепонки. Я обхватываю руками согнутые колени и заставляю себя пройти через это с ней, желая вместо этого спасти ее. Мои глаза не перестают гореть, и стыд заливает мою кожу.

Она сейчас не плачет, так что я тоже не буду.

Я не буду плакать.

Я не буду. Я не буду. Я не буду.

Ее тихие слова врываются в мой разум.

Отлично... Теперь они застряли у меня в голове...

Мое сердцебиение останавливается.

Она поет их вслух.

Девочка ни разу не пикнула, пока там был друг моего дяди, но сейчас она поет.

Это мой сигнал? Что я должен делать? Я нужен ей?