Утросклон
Шрифт:
"Да что же такое творится в нашем Ройстоне?
– соображал Монк.
– Что ни день - то сенсация!" Он порозовел от вина и духоты кабачка и окончательно освоился среди собратьев по перу. С каждым новым тостом Монк все больше убеждался, что не ошибся, выбрав себе такой нелегкий, но такой сладкий и почетный хлеб газетчика.
– Давайте выпьем за нашего юного друга, - предложил кто-то.
– Будь здоров, Монк!
– С посвящением тебя!
VI
То, о чем Сильвестр по секрету рассказал товарищам в кабачке, Ройстон узнал на следующее утро из рекламных щитов. Они так и плескали в глаза прохожих яркой краской: внимание, конкурс "Я удивляю мир". Внимание...
И вот настал желанный час невиданного
Толковали разное. Одни рассуждали о специальной гимнастике, благодаря которой можно научиться на время отключать работу легких и сердца. Другие считали, что безвестный старик - обыкновенный самоубийца, захотевший с шумом и помпезностью отойти в мир иной и тем самым "увековечить" свое имя. Третьи ничего не думали, им было просто интересно - что из всего этого получится. Но как бы там ни было, все сходились в одном - подобных зрелищ в Ройстоне еще не было.
Сильвестр явился к месту действия почти к самому началу. У подножия лесистой горы, в живописной долине, широким амфитеатром раскинулись дощатые трибуны, набитые гудящей разноцветной толпой. Стадион жевал бутерброды, поблескивал стеклом запрокинутых пивных бутылок, шелестел конфетными обертками, выпускал к небу голубую табачную дымку. У Сильвестра, как у всякого порядочного репортера, были свои читатели и поклонники, поэтому ему приходилось беспрестанно раскланиваться с многочисленными знакомыми и незнакомыми людьми. В то же время он напряженно следил за настроением толпы, подмечая малейшие изменения в обстановке, чтобы не пропустить какую-нибудь интересную деталь или казус и украсить такой изюминкой будущий репортаж. Событие, о котором предстояло писать Сильвестру, было не рядовое, и он хорошо понимал, что от умелой подачи материала слава его умножится в несколько раз, а сам репортаж войдет в классику и наверняка будет перепечатан столичными газетами. Сильвестр продумал наперед каждый абзац, выверил каждое слово и был уже заготовлен броский заголовок: "Покойник на полчаса". Битый газетный волк мог прямо сейчас выдать первоклассный репортаж на первую полосу, нужно было только знать, ;Чем закончится вся эта комедия.
Без четверти час к стадиону подъехал муниципальный автомобиль и несколько чиновников прошли в ложу. Сильвестр подметил, что высокое начальство не решилось явиться на рискованный спектакль, где в основе сюжета был заложен щекотливый вопрос: жить или не жить.
На середине зеленого поля заканчивались последние приготовления. Рабочие выровняли стенки прямoугольной ямы размером со стандартную могилу и принесли ящик, как две капли воды похожий на гроб.
Возле ямы у столика толпились несколько человек - организаторов зрелища и полицейский офицер. Без пяти минут час на середину стадиона въехал автобус. Из него вышел Бильбо в черной матросской куртке с сияющими пуговицами. Над спокойными, чуть насмешливыми глазами поблескивал лаком козырек фуражки.
Героя дня учтиво встретили чиновники - устроители врелища- и встали с ним рядом посреди амфитеатра.
Барабаны ударили дробью по нервам толпы. Бильбо величественно стоял между черным зевом ямы и деревянным ящиком и не спеша обводил взглядом трибуны. Барабанщики умолкли. Без их поддержки фигура старика враз стала маленькой и беззащитной - сутулая спина, короткие ноги. "Как трухлявый сучок", - Профессионально отметил Сильвестр. Но когда старик заговорил, его голос оказался твердым и сильным.
– Я пришел сюда в надежде удивить вас, люди. Трудное это дело, но я попробую...
По трибунам прошелестел ветерок аплодисментов, ему что-то кричали, но Бильбо не слушал. Он по-хозяйски осмотрел ящик, заглянул в яму. Потом он снял фуражку и помахал ею, выражая этим жестом то ли прощание, то ли благодарность за внимание. Потом Старик очень
Появился доктор в темном жарком костюме с кожаным сундучком в руке. Он сел на стул и бесстрастно принялся наблюдать, как пересыпается песок в пузатом стекле.
Трибуны вновь наполнились праздным гомоном. Хлопали бутылочные пробки, шелестели обертки шоколада, газеты... Через двадцать минут, когда землекопы начали вскрывать яму, шум немного поутих. Еще через десять минут рабочие достали ящик и установили его на постамент. Вновь ударила барабанная дробь, трибуны замерли. Когда песчинки в часах закончили отсчет времени, рабочие спешно сняли дощатую крышку и в ужасе отпрянули от гроба. Стадион колыхнулся в наПряженном ожидании - что там? Доктор метнулся к вскрытому ящику, но так и не воспользовался своим сундучком. Бильбо был мертв. Доктор для проформы пощупал пульс, сказал что-то чиновникам и убрался восвояси. Главный распорядитель аттракциона, одетый для пущей важности в строгий закрытый костюм, во бсеуслышание объявил, что попытка "удивить мир" закончилась печально. Человек по имени Бильбо умер от удушья.
Оцепенение публики продолжалось недолго. Рев, свист, визг, топот могучая волна негодования всколыхнула амфитеатр. Взбешенная толпа бурно выказывала свой протест, гнев и ярость тому, кто ничего слышать и видеть уже не мог - бедному Бильбо, старику, который не сумел прижиться среди них и вот сейчас ценою собственной жизни бросивший вызов тем, кого не сумел понять и полюбить.
– Шарлатан!
– Надувательство!
– Сто тысяч за обыкновенное самоубийство! Какая наглость!
Крики слились в единый звериный вой.ч Бесстрастный чиновник звонил в колоколец, но толпа еще долго бушевала. Тишина настала лишь тогда, когда появился конверт с завещанием старика. Торжественно сломав печать, чиновник громогласно начал зачитывать последнюю волю старого моториста. Завещание было коротким. Свои сто тысяч, причитающихся за необычное зрелище, Бильбо постановил публично... сжечь на костре.
Это было неслыханное издевательство над живыми людьми. Дружный вопль дикарей вознесся от стадиона к небесам. От этого, взрыва негодования заплакали дети и взмыли вверх все птицы в округе. Тем временем распорядители зрелища готовились выполнить последнюю волю сумасброда. Принесли казенный мешок с деньгами, рабочие принялись устраивать костер. Кучу хвороста облили бензином. Оставалось только поднести спичку. Чиновник стал выкладывать на стол пачки филонов, чтобы зрители могли удостовериться, что никакого обмана со стороны властей нет - обязательства выполняются честно. Вспыхнуло пламя костра, неяркое при свете дня. И люди не выдержали. Сначала несколько человек выбежало на поле, чтобы помешать такому надругательству. За ними сорвалась добрая половина толпы. Сотни, если не тысячи, людей бросились с трибун вниз, подобно лавине, чтобы уничтожить, заплевать на зеленом поле стадиона позорный костер.
Чиновники вместе с полицейскими спешно ретировались, не забыв, однако, прихватить с собою деньги.
Монк не сразу пробрался к гробу. Когда же он всетаки преодолел потное месиво человеческих тел, прощаться было не с кем: гроб с мотористом опрокинули в яму, завалили землей, забросали пустыми бутылками. В ярости Монк принялся колотить чьи-то спины, слюнявые морды. Он вслепую махал кулаками, вовсе не задумываясь о том, что рассвирепевшая толпа в одну минуту затопчет его в землю следом за Бильбо.