Ушел в сторону моря
Шрифт:
Исполнение акции было поручено трехзвездному Мухомору, статному, спортивному и в меру глупому верзиле с лицом, обожженным солнцем тропиков, и с редкой проседью в рыжей шевелюре. Впрочем, по армейским меркам у него была ума палата. Кроме того, он обладал неплохими актерскими данными. Однажды Мухомор, складывавший пятифутовые холмики из отрубленных голов партизан, разыграл в присутствии журналистов вполне натуральный нервный припадок якобы из-за того, что русские испепелили где-то под Кандагаром четыре душманских кишлака.
У Мухомора был знакомый южнокорейский пилот, в прошлом военный летчик, регулярно выполнявший рейсы по маршруту Нью-Йорк — Анкоридж (Аляска) — Сеул и обратно
Летом 1983 года во время предполетного медосмотра пилотов в Нью-Йорке врач-американец, повертев в руках кардиограмму сорокапятилетнего командира экипажа, сказал, что это сердце требует ремонта. Командир ответил, что в Сеуле ЭКГ была нормальной. В следующий раз история с кардиограммой повторилась. Врач дал понять, что может встать вопрос об отстранении пилота от полетов. Перед несчастным корейцем замаячил призрак безработицы. И тогда он поделился своей бедой с Мухомором. Тот обласкал друга, успокоил его, предложил консультацию у лучших врачей США, любую медицинскую помощь. Обещал через связи повлиять на ретивого терапевта в нью-йоркском аэропорту. Взамен попросил о небольшой услуге.
— Ты ведь понимаешь, для чего нам это нужно, Чон. Мы просто хотим посмотреть, как будут вести себя русские в такой ситуации.
— Они меня посадят.
— А ты не садись. Лети себе и лети. Русские не посмеют сбить пассажирский лайнер.
— Кто их знает. Риск велик.
— Может быть, вообще удастся проскочить. Время-то ночное.
— Они не идиоты и не разини. А что я скажу своему экипажу?
— Экипаж я возьму на себя.
— Каким образом?
— Увидишь.
— А черные ящики?
— Это тоже моя забота. Ты ни в коей мере не пострадаешь. Вышел из строя какой-то прибор, и все дела. В случае необходимости прикроем тебя через наши возможности в Сеуле. Солидный гонорар тебе гарантирован.
— А вот это лишнее. Давай не пачкать наших отношений золотом.
— Ты честный парень, Чон. Я найду способ отблагодарить старого друга. И это будет достойный тебя знак внимания.
Редфилд был доволен. Все шло по плану. Экипаж корейского «Боинга» подвергли психотронной обработке с основной установкой: «Они не посмеют сбить пассажира». Таким образом из сознания пилотов изгнали страх. Мухомор приказал выключить черные ящики радиосигналами, как только лайнер войдет в воздушное пространство Советского Союза.
— Осталась одна заковыка, — доложил Мухомор Редфилду. — Этим рейсом летят два конгрессмена.
— Кто? — поинтересовался хозяин.
— Найдорф и Митчел.
— Митчелу устройте небольшую аварию по пути в аэропорт, а Найдорф пускай летит. Он нам попросту не нужен… Сколько там всего народа?
— Двести семьдесят человек. Без Митчела двести шестьдесят девять.
— О кей! Этого более чем достаточно… Хочу предупредить вас, генерал: никаких шашней с нашими разведками! Они нашпигованы русскими шпионами.
Последнее указание босса Мухомор опрометчиво нарушил, за что впоследствии жестоко поплатился. О готовящейся операции каким-то образом пронюхали РУМО и АНБ. Они потребовали от генерала принять их в долю. Мухомор отбивался, как умел. Тогда обе разведки скинулись и преподнесли его дочери, которой 31 августа исполнилось двадцать три года, букет из двадцати трех белых роз. В цветах девушка обнаружила солидный пакет акций редфилдовского концерна, после чего железное сердце Мухомора, закаленное в колониальных войнах, дрогнуло. Уже в Анкоридже 370-тонный «Джамбо» оттащили в дальний
Самолет шел на высоте 12 000 метров. Стояла глубока ночь. В иллюминаторах медленно плыла по черному небу частая россыпь звезд, крупных, как огни больших городов, и мелких, как серебряная пыль.
Почти все пассажиры спали или дремали, откинувшись в креслах. Бодрствовали немногие. Плакала японская девочка, у которой болело горло. Ее тихонько успокаивала мать. Сенатор Найдорф набрасывал в блокноте тезисы своего выступления перед южнокорейскими парламентариями. Американский конгрессмен хотел научить корейцев демократии, коей в этой стране почти не пахло. Минуло уже три года с той поры, когда было потоплено в крови яростное восстание в Кванчжу, а президент Чон Ду Хван и его окружение все еще не решались подарить народу хотя бы необходимый минимум свобод. Между тем сопротивление оппозиции режиму вновь нарастало. Кровавые столкновения казались неизбежными. Идеалист Найдорф верил в то, что демократия — панацея от всех бед, позабыв о негритянских волнениях в своей стране, подавленных грубой военной силой. Наморщив лоб, сенатор строчил да строчил, упиваясь собственными прозорливостью и мудростью.
Ворковала шепотом молодая супружеская пара, кореец и американка. Они обвенчались в Штатах, но свадьбу хотели сыграть на родине жениха. Держась за руки, молодожены ласкали друг друга нежными взглядами и улыбались, потому что были счастливы.
— Тебе должен понравиться дом моих стариков, — говорил он. — Это настоящая корейская хижина. Крыша из черепицы, покрытой цветной глазурью, украшена фигурками драконов. Углы ее загнуты вверх. А труба не на крыше, а рядом с домом. Все дымоходы проложены под жилой комнатой, поэтому пол всегда теплый. Это очень важно. Приходя с улицы, человек быстро восстанавливает тепловой баланс организма.
— Какая прелесть! — отвечала она.
— Мы непременно сделаем бумажного змея и на нем напишем наши желания, а когда змей поднимется высоко-высоко, перережем нитку, и он улетит в небо. Наши желания исполнятся.
— Да, мой милый.
— В ночь полнолуния мы пойдем гулять на мост через реку. Все это новогодние развлечения, но наш Новый год начался в день нашей свадьбы.
— Конечно, мой милый.
Студент-филолог из Бостона, летевший на стажировку в Сеульский университет, читал старинную корейскую повесть о Розе и белом Лотосе.
— Удивительно! — сказал он своему коллеге. — Корейцы весьма немногословны, когда живописуют женские прелести. В лучшем случае они сравнивают женщину с цветком или драгоценным камнем. Зато с каким смаком они говорят о женском безобразии! Вот послушай: «Что за страшилище эта Хо: бульдожьи щеки, глаза — что два медных колокола, нос кувшином, рот, как у сома, волосы — свиная щетина, ростом — с верстовой столб, голос подобен рыку дикого зверя, стан — в два обхвата! При этом сухорука, с толстыми ногами, с заячьими раздвоенными губами, а на лице словно черти горох молотили».