Уроки любви
Шрифт:
В феврале, когда по утрам в город стал спускаться с окрестных холмов теплый сыроватый воздух, а к вечеру можно было увидеть, как своей таинственной жизнью начинают жить виноградные почки на склонах, в оперном театре шли гастроли Парижской академии балета, и Джанет, никогда не пропускавшая ни одной премьеры, конечно, отправилась туда.
Она шла но круглому фойе, сияя изысканной прической над хрупкой шеей и фантастическим платьем из материи того же цвета, что и ее волосы, – слепящим, шуршащим, переливающимся. Ее лицо, никогда не бывшее красивым в прямом смысле этого слова, светилось сейчас подлинной красотой. Ступая чуть позади, Хорст смотрел на нее и думал о том, что люди, живущие настоящей
Вчера вечером Джанет, стоя под душем, сказала ему:
– Знаешь, мне, наверное, повезло, что я сумела найти в своем нынешнем состоянии настоящее блаженство: мне так нравится моя пышная грудь, какой никогда не бывало, и этот уравновешенный центр тяжести во мне. И даже постель, в которой, как я считала, для меня уже не может открыться ничего нового, дала мне теперь столько неизведанного…
Давали Баланчина. [53] Его экспрессивная, резковатая для немецкого глаза манера не вызывала большого одобрения публики, но когда на сцену вылетел в безумной жажде свершения своей плодоносящей роли божественный Апис, [54] сдержанный зал оживился… Хорст украдкой повернул голову, чтобы увидеть, как реагирует Джанет, всегда так глубинно, так тонко чувствовавшая красоту. К его удивлению, она сидела с закрытыми глазами, и было видно, что в ней совершается какая-то важная, серьезная и, по-видимому, трудная работа. Он осторожно тронул ее тонкую руку с узкими пальцами. Она открыла глаза, в которых первое мгновение сквозило какое-то непонимание, словно она вернулась издалека и впервые видит все окружающее.
53
Джордж Баланчин – знаменитый американский балетмейстер.
54
В древнеегипетской мифологии – воплощение силы плодородия.
– Что с тобой?
– Ничего. Ты не знаешь, когда заканчивается первый акт?
– Кажется, минут через двадцать. Но что случилось, тебе нехорошо?
– Все в порядке. Просто в антракте я хочу пройти за кулисы. – И она снова прикрыла блестевшие даже в темноте глаза.
Как только прозвенел звонок, Джанет действительно решительно направилась к служебному входу, попросив Хорста подождать в фойе.
– Простите, фрау, но сюда нельзя, – остановил ее капельдинер, по традиции одетый в венгерку с черными галунами.
– Я к Милошу Навичу, он ждет меня, – улыбнулась Джанет, подавив неожиданно исказившую ее лицо гримасу.
За кулисами на нее повеял тот самый сладкий незабываемый запах, которым она дышала лишь однажды в далекий день первого объяснения с Милошем. Джанет глубоко вдохнула и сказала кому-то:
– Тише. Ти-ше.
Милош стоял к ней спиной, закинув ногу на какой-то высокий ящик, его широкие плечи тяжело вздымались, и было видно, как за воротник кроваво-красной туники стекает тонкая струйка пота. Джанет постояла несколько секунд молча, а потом, прикусив губу, тихо позвала:
– Милош.
Он повернулся мгновенно, и за те доли секунды, пока он не увидел ее высоко поднятый живот, Джанет прочитала на его диковатом, мрачном и ставшим еще более красивым лице надежду. Но затем оно превратилось в холодную усталую маску.
– Прости меня, Милош, – с усилием проговорила Джанет. – Наверное, я не должна была больше тебя тревожить, но… теперь, когда я… – Она резко побледнела. – Это просто знак судьбы, что ты появился именно сейчас… И я могу сказать, что обязана тебе многим, и попросить у тебя прощения.
Она закрыла глаза, словно борясь с собой, и вздрогнула от глухого
– И ты прости меня, – раздался его низкий, хрипловатый от напряжения голос. – Прости и знай, что я люблю тебя бесконечно, как эту землю, как воздух, как солнце, как саму жизнь, где бы и с кем бы ты ни была…
– Зачем ты так? Встань… – Джанет наклонилась к его черным кудрям, и вдруг ее тело мучительно напряглось.
– Что с тобой!? – Крик Милоша разнесся по всему закулисью, и через минуту к ним уже бежали со всех сторон.
– Не надо, – справившись с собой, прошептала она. – Все нормально, это роды. И оставьте меня, – попросила она подбежавших, – я сама дойду до фойе, где меня ждет муж. Прощай, Милош! – сказала она, легко коснувшись рукой его пылающей щеки, и скрылась за портьерами выхода.
Встревоженный Хорст стоял, прислонившись к мраморному камину.
– Мне очень хотелось сказать Апису, что он гениально танцует, – извиняющимся тоном сказала Джанет. – Ведь это правда?
– Правда, но уже третий звонок, а пробираться по рядам тебе неудобно.
– А я и не стану этого делать, – вдруг рассмеялась она. – Вместо этого мы поедем в клинику, нас ждут еще неизведанные ощущения.
Через двадцать минут они были на Гайгер-платц, в недавно построенной клинике, напоминавшей белого медведя, припавшего к глади маленького искусственного озерца.
Обустройство в палате, которой суждено было стать ее пристанищем, по крайней мере на несколько дней, отвлекло Джанет и дало ей время и возможность взять себя в руки. Она помнила уроки индейца и собиралась не прятаться от боли, а повернуться к ней лицом – то есть вступить в борьбу и, значит, иметь шанс выиграть. И эта борьба приносила свои плоды: Джанет радостно встречала каждую маленькую победу, и это давало ей силы для дальнейшего. Неторопливо ходя по палате из угла в угол, она старалась подбодрить Хорста, который стоял у стены, и лицо его мало отличалось от снежной белизны выданной ему робы.
– Знаешь, мне кажется, что если ты будешь вот так стоять и страдать, то на самое главное у тебя уже не останется духа. Я очень хочу цветов, много цветов, чтобы малыш вошел не в безжизненно-стерильный мир палаты, а во всю яркость красок. Пожалуйста, узнай, можно ли это сделать… – Тут в ее пояснице, словно грозя разорвать ее изнутри, возник раскаленный кирпич, с каждой долей секунды становясь все огромней. Джанет остановилась, схватившись за спинку кровати, и усилием воли заставила себя представить, как этот кирпич по ее желанию становится все меньше, прохладней и легче, – и боль снова оказалась побежденной. – Иди же, у русской церкви всегда можно купить цветы, даже поздно вечером. – Хорст вышел, не решившись поцеловать ее, словно боялся причинить ей страдание даже таким прикосновением.
Джанет подошла к окну, за которым переливалась огнями площадь. Эти ночные огни, несмотря на внешний хаос, имели тайную внутреннюю гармонию, они всегда манили ее, как еще одно проявление не укладывающейся ни в какие правила жизни. Но сейчас она знала, что всю свою жажду жизни она должна направить на помощь готовящемуся выйти в, мир существу и сделать для него этот мучительный путь как можно более легким и счастливым.
Тогда Джанет легла и, подняв рубашку, стала нежными, но сильными движениями проводить руками сверху вниз, от некрасиво растянутого пупка к страдальчески сокращавшемуся лону, словно подталкивая ребенка и обещая ему свою поддержку. И она настолько погрузилась в это действо, что почти забыла и о боли, и о времени, и даже о Хорсте, который, вбежав в палату с тремя корзинами цветов, в первое мгновение замер от страха, увидев ее блаженно-отрешенное лицо.