Урман
Шрифт:
— Лийвь, — буркнул Мечник.
— Во-во, как она самая. — Яромир удовлетворенно вздохнул.
Толстой выжидательно покосился на Волка и, видя, что тот не собирается отвечать, заговорил сам:
— Ну, хорошо. Беседовали мы долго, пространно, даже урманскую быль (или небыль?) успели послушать… — Голос тщедушного на вид старика резал слух этаким железным позвякиванием. — Ты, старейшина, понял нас, мы поняли тебя. Хорошо. Но не думаешь ли ты, что в делах, касаемых будущего всей верви, решать должен общинный сход?
Яромир сощурился:
— Больно
— Добро, — с неожиданной охотой вдруг согласился Волк.
Он встал и поклонился сперва Родовому Огнищу, потом Белоконю, Яромиру и Кудеславу. Толстой и Гроза торопливо последовали его примеру.
Старейшина, волхв и Мечник поднялись и отдали поклоны.
— Благодарствуем кров сей за ласку да угощение, — сказал Волк, — однако же нам пора в обратный путь. А ты думай, старейшина. Наше дело соловьиное: мы свое просвистали, а там уж тебе решать, ночь на дворе или что. Ежели чего надумаешь аль надобность какая во мне возникнет — дай знать. Я у Грозы еще долгонько буду гостить.
Он повернулся и пошел к двери. Проходя мимо Кудеслава, воевода легонько задел его локтем, шепнул: «Ты тоже думай!»
Когда хлопнула, закрываясь за вышедшими гостями, дверь общинной избы, Мечник тяжело опустился на скамью. Жажда снова вернулась, но у Кудеслава не было сил не только дотянуться до жбана с водой — даже просто рукой шевельнуть казалось немыслимым. Перед глазами клубился желтоватый туман, лицо и спина взмокли, все тело сотрясала мелкая частая дрожь… Он почувствовал на лбу чью-то ладонь, показавшуюся сперва куском мягкого талого льда; сквозь застившую взор муть разглядел внимательно-хмурые глаза Белоконя и будто откуда-то издалека услыхал его голос — очевидно, ответ на Яромиров вопрос:
— Плохие дела. У него лихоманка — и как только он умудрился подцепить об этой поре… Да еще я, старый дурень, со своим зельем… Но кто же мог знать, что он хворый… Смочи-ка водой какую-нибудь холстину и дай мне… Знаешь, старейшина, боюсь, что не вести ему нынешней весной челны на Торжище.
Яромир сунул в руку волхву мокрую, капающую водой тряпицу. Белоконь отер ею лицо Кудеслава, и тому вроде полегчало — во всяком случае, видеть и слышать он стал гораздо лучше. Например, Мечник расслышал угрюмое сопение Яромира, его тяжкие, но негромкие шаги (мягкие постолы по утоптанной земле)…
Кудеслав видел, как старейшина сдвинул занавес, отгораживающий женскую половину, и там вдруг обнаружились Велимир, Божен и медвежатник Путята, снаряженные так, будто прямо нынче же они собирались в лес, — с котомками на спинах, при рогатинах, луках…
— Все слыхали? — мрачно спросил их Яромир.
В ответ послышалось разнообразное
— Ну, ступайте. Кудлай с конями ждет за лесными воротами. До мордовской поляны проследите, и назад. Если что важное, пускай кто-нибудь один сразу обратно. Буду спать — пусть поднимет. Мокшан стерегитесь, а то еще вообразят, что это вы за ними подглядываете… И еще помните: кто из вас тем, на челне, себя выдаст, тот своему роду сделает плохое. Запомнили? Ладно, ступайте, и пусть боги вас охранят!
Охотники вышли.
Несколько мгновений Яромир сумрачно глядел на неплотно прикрытую ими дверь, потом обернулся к волхву:
— Слышь… Он долго будет хворать?
— Боюсь, что да, — сказал волхв, вновь отирая мокрой тряпицей Мечниково лицо. — Ежели бы только одна лихоманка! А то я ему перед рассветом еще и бодрящего зелья дал… При этой хвори оно почти что яд. Но разве ж мог я знать?!
— Ты постарайся его дня за три на ноги поставить, а? — Такого Яромира (растерянного, почти умоляющего) Кудеслав еще не видывал. — Некого, кроме него, с челнами послать, понимаешь? Вовсе некого. При этаких делах, как нынешние, обязательно именно он должен быть при общинном товаре.
— Попробую, — сухо промолвил волхв. Кудеслав хотел было сказать, что он уже завтра будет здоровей здорового — тем более если за изгнание невесть откуда взявшейся хвори возьмется сам Белоконь, но из терзаемого жаждой горла выдавилось нечто вовсе не похожее на людскую речь.
Потом вокруг внезапно потемнело — вроде бы всего лишь на краткий миг, однако, когда к Мечнику вернулась способность чувствовать, видеть и понимать, выяснилось, что он лежит на полатях, укрытый тяжкой медвежьей шкурой, рядом стоит волхв все с той же тряпицей в руке, а Яромир сидит за неприбранным столом и рассматривает свои изломанные черные ногти.
Так Мечник и остался в общинной избе. Дрожь и жажда то проходили, то накатывали вновь; сознание время от времени меркло, но всякий раз возвращалось. Хранильник обнаруживался то рядом, то за столом, то не обнаруживался вообще; Яромир то бродил из угла в угол, то вдруг оказывался возле окна… Один раз очнувшийся Мечник не нашел вблизи ни волхва, ни старейшины, зато рядом с полатями словно бы из-под пола возникла Яромирова жена, тут же сунувшая под нос Кудеславу полный ковш какого-то горячего терпкого варева.
А потом в избе стало совсем темно, и Мечник понял, что это не новая шалость зрения, а настоящая ночная темень: оконца были затворены ставнями, и на столе метался коптящий огонек каганца. За столом сидели волхв и старейшина, а перед ними стоял Велимир. Стоял и говорил:
— …когда закат уже в полнеба алел. Сидели долго у костра, гомонили о чем-то по-доброму, смеялись, а после — бражничали. Потом улеглись спать — вперемешку: и те, которые с челна, и те, которые их там дожидались.
— Да вы из тех, что дожидались челна, хоть кого-нибудь распознали? — нетерпеливо спросил Яромир.