Упрямица
Шрифт:
Опять крестьяне пристали к священнику и потребовали у него статую Богородицы. И опять тот согласился, и Святую Деву поставили в поле, чтобы она на этот раз вымолила дождь. Что ж, дожди начались, но не такие, о которых они просили, а разверзлись хляби небесные, и жуткий ливень зарядил на много дней. А когда он наконец прекратился, все злаки прибило к земле. Весь урожай погиб. Остался лежать в грязи и сгнил на корню.
В третий раз пришли селяне к священнику. Теперь уже за статуей самого Иисуса Христа.
«Боже мой! – вскричал
«Нет, – ответил староста. – Мы хотим отнести Иисуса в поля и показать ему, какая у него неразумная мать».
Пока Фортунато от души смеялся, Хиларио добрался до донышка бутылки.
– Как я сказал вам, патрон, это всего лишь безобидная сказочка.
Сквозь смех Ник предупредил старика:
– Не думаю, что падре Сальвадор одобрит ее, если услышит.
– Тьфу! Он-то, конечно, взовьется до потолка, наложит на всех такую епитимью, что мозоли на коленях у нас станут потверже, чем на руках.
– Он и мою мать заставлял молиться без устали, насколько я помню, – поделился Ник со стариком сведениями, почерпнутыми из рассказов Лусеро о своем детстве и юности.
Хотя Лотти Форчун не увлекалась религией, но между братьями было то сходство, что оба они страдали от равнодушия к ним матерей.
– Она привезла его с собой как личного исповедника, когда явилась, чтобы обвенчаться с твоим отцом. Он предан только донье Софии, а на остальных ему наплевать.
– Думаю, что он настраивал мать против отца.
– А вашего отца против вашей супруги. Впрочем, не мое дело судить о том, что творится в Большом доме. Это мескаль развязал мне язык.
Вялость Ника как рукой сняло. Он уставился на старика.
– Дон Ансельмо и падре Сальвадор терпеть не могли друг друга. Кого же священник стал поддерживать в домашних ссорах?
Хиларио чувствовал себя неловко. Глупо было с его стороны начать выступать в защиту молодой патроны, зная, что дон Лусеро относится к жене с не меньшим презрением, чем его отец относился к донье Софии.
– Ваша жена впряглась в ярмо после вашего отъезда на войну. Вам известно, патрон, что ваш отец не интересовался, как обстоят дела в Гран-Сангре, а предпочитал веселую жизнь в Эрмосильо и городские развлечения – вино, карты, бега, петушиные бои и, конечно, продажных женщин. Он никогда не был настоящим хозяином.
– Донья Мерседес призналась мне, что ей пришлось управлять всем поместьем еще до того, как сеньор заболел. Я не знал, верить ей или нет. – Ник провоцировал старика на правдивый ответ.
– Поверьте ей, дон Лусеро. Она работала больше, чем мы все… и пеоны, и слуги. – Но даже если отец отказывался заниматься поместьем, как он мог позволить женщине занять хозяйское место? Такого быть не может!
Ответ на свой вопрос Ник прочитал на лице старика.
– Должно быть, это был сущий ад для нее, – догадался он. – А упрямый священник, вероятно, счел ее поведение
– Так оно и было. Он упрекал ее за то, что она водится со мной и такими же, как я. Мы ведь не очень-то почитаем боженьку и святую церковь, да будет вам известно, патрон. Но кушать и священнику надобно… Он пошумел, пошумел и поутих.
Хиларио хитро усмехнулся, но тут же сказал уже серьезно:
– Донья Мерседес всегда стояла за нас, а ей это обходилось недешево. Уж так проклинал ее старый брюзга и накладывал одну епитимью за другой, и с каждым разом все суровее. Она управляла Гран-Сангре вплоть до дня вашего приезда и не дала пропасть хозяйству. Ну а теперь, раз вы здесь, патрон, дела совсем наладятся.
– Надеюсь, Хиларио, надеюсь… – произнес Ник вслух, а сам подумал: «Если только маленькая злючка согласится отдать власть, которая ей так полюбилась, добровольно, без кровопролития». – Как ты считаешь, отыщется ли в Эрмосильо дюжина бездельников, чтобы поработать на нас?
– Если заплатить им, то с уверенностью скажу «да». Есть старая пословица: «Как бы петух высоко ни задирал голову, а за зернышком наклонится». Времена сейчас трудные, и те, кто не попал в солдаты, сейчас голодают.
– А найдем ли мы столько лошадей и скота, чтобы нанятые пастухи оправдали наши затраты? – задал вопрос Ник, вороша угли в костре.
– За это не беспокойтесь. Как только мы отъедем подальше, куда не заглядывали армейские патрули, тут сразу объявятся и лошади, и быки, и коровенки.
Слова Хиларио подтвердились. К полудню они перевалили через хребет, и взору их открылась травянистая лощина, буквально заполненная жирными длиннорогими буйволами.
На третий день пути они обнаружили табун, прежде принадлежавший семейству Альварадо, возглавляемый одним из призовых жеребцов андалузской породы. Стало очевидно, что на пастбищах сохранилось многое из прежнего достояния Гран-Сангре.
После четырех дней странствий они повернули обратно к Большому дому, преисполненные планов, как собрать скот на зимовку в западных горных каньонах, где стада были бы недоступны мародерам – как имперским, так и республиканским.
К вечеру того же дня они прискакали в кораль на ранчо – пропыленные, усталые, с ломотой в теле, но в приподнятом настроении. Хиларио перепоручил свою лошадь конюшенному мальчишке, гордый от сознания того, что хоть на короткое время кто-то находится у него в подчинении и выполняет черную работу.
Николас не захотел доверить Петра какому-то юнцу и сам повел взмыленного коня в стойло, чтобы вытереть его досуха.
Под низким потолком конюшни было жарко и душно. Запахи человеческого и лошадиного пота смешивались воедино с острыми ароматами навоза и сухих трав. Занимаясь громадным скакуном, Ник скинул рубашку и повесил ее на ограду стойла вместе с поясом, набитым патронами, и прицепленным к нему револьвером в кобуре.