Упреждение
Шрифт:
– Антон Пашин на выход с вещами!
Все зашевелились, кроме Акимова, я спрыгнул со шконки, сунул ноги в туфли и вышел из камеры.
– Вещи? – сказал охранник.
– У меня нет, – так же кратко ответил я, покосившись на второго охранника в глубине коридора.
– Лицом к стене, ноги врозь, руки за голову, – буднично приказал мой конвоир.
Я повиновался, он своими жесткими, как грабли, ладонями ощупал меня всего и, ничего не нащупав, сказал:
– Руки за спину и – вперед.
И мы пошли – я впереди, он сзади – по коридору, а потом вниз по лестнице, с третьего этажа на первый, в кабинет следователя. Это
– Доброе утро, – сказал я.
Но вместо ответа Сафонов молча протянул правую руку ладонью вверх.
Я сделал вид, что не понимаю жеста.
– Фильм! – произнес он спокойно, достал из кармана короткую темно-вишневую трубку и кисет с красивой вышивкой «STEVENSON CHERRY CAVENDISH». Тремя пальцами умело набил эту трубку пахучим табаком, примял указательным, чиркнул зажигалкой и с явным наслаждением сделал первую затяжку.
По киношной привычке я подумал, что, если бы я делал фильм по сюжету этой истории, Сафонова мог бы, с небольшой накладкой на лысину, сыграть наш киноклассик Станислав Говорухин.
– Фильм, – повторил он, пыхтя своей трубкой. – Он снят?
– Илья Валерьевич, фильм снят. Но мы его отдадим, когда выйдем на волю. Наше дело должно быть закрыто.
Он помолчал, пыхтя трубкой и глядя в рассветное окно – обдумывал мой ультиматум. Потом также молча нажал кнопку под крышкой письменного стола. Дверь тут же распахнулась, на пороге стоял мой конвоир.
– Обыскать, – вяло сказал ему Сафонов.
– Товарищ генерал, я уже…
– Обыскать! – повторил Сафонов.
Охранник своими граблями снова прощупал на мне каждый сантиметр, даже заставил снять туфли. Потом выпрямился:
– Чисто, товарищ генерал.
Сафонов пыхнул трубкой, потом сказал:
– Ясно… Обыскать второго и всю камеру. Срочно.
– А как же?.. – Конвоир показал на меня глазами.
– Оставь его мне. Если что, я справлюсь. Выполняй.
– Слушаюсь! – И охранник выскочил из кабинета.
– Так… – произнес Сафонов тем же спокойным тоном, словно мы с ним сидели не в СИЗО, а в ресторане «Village Kitchen». – Значит, фильм снят. Кстати, снят или смонтирован из тамошней хроники?
– Илья Валерьевич, сначала наше дело должно быть закрыто за отсутствием доказательств…
Он снова пыхнул трубкой, рассматривая меня своими уже проснувшимися и ясными голубыми глазами.
– Между прочим, зэки обычно не ставят ультиматумы своим адвокатам. И какой метраж фильма?
Я молчал. Или он выполнит мое условие, или… Впрочем, что «или», я, если честно, не знал.
– Ладно, подождем, – сказал Сафонов и выбил докуренную трубку в привинченную к столу металлическую пепельницу. Потом стал чистить трубку красивым тонким шампуром с ершиком.
Тут из коридора донеслись громкие бегущие шаги, дверь снова распахнулась, и конвоир, вбегая, протянул Сафонову мою флэшку с налипшей на ней жвачкой.
– Вот, товарищ
– Молодцы, – сказал ему Сафонов и стал крошечным – маникюрным, что ли, – ножиком брезгливо счищать жвачку с пластикового корпуса флэшки. – Кто нашел?
– Я, товарищ генерал! – вытянулся конвоир.
– Получишь повышение.
– Служу России!
– Теперь выйди.
– Слушаюсь! – Обрадованный конвоир строевым шагом вышел и закрыл дверь.
Сафонов поднял на меня голубые глаза.
– Лузер, – сказал он спокойно. – Опять ты проиграл. А знаешь почему? Потому что твоя мать не дала мне ни разу, сука! Пошел в камеру, тля! – И снова нажал кнопку вызова охраны.
Но в тот момент, когда конвоир открывал дверь, я успел сказать:
– Я горжусь своей матерью! Теперь еще больше, чем раньше!
Сафонов посмотрел на моего конвоира и вяло приказал:
– В «заморозку»…
А через два дня прямо из «заморозки» меня увезли в Лысково Московской области, в психбольницу № 614.
2
Пламенный привет всем психам, кто помнит меня из «семерки»!
«Семерка» – это, чтоб вы знали, седьмое отделение психиатрической лечебницы № 614. Если вы найдете в Интернете сайт этой больницы, то увидите, что расположенная в бывшем имении князя Александра Троицкого, ставшем затем казармой Шестого Краснознаменного конного полка имени Героев Революции, эта больница изначально предназначалась «для призрения душевнобольных, учинивших преступления» и «врачебного исследования умственных способностей лиц, относительно которых возникает сомнение в здоровом состоянии их способностей», а также для «врачебного пользования душевнобольных арестантов» и «призрения душевнобольных, неизлечимых и опасных для общества». Впоследствии все 1840 штатных коек больницы были перепрофилированы для проведения принудительного лечения специализированного типа, то есть, попросту говоря, тюремного.
– Добро пожаловать, очень приятно познакомиться, – сказал мне Мирон Васильевич Браузер, мой ровесник и главврач седьмого психиатрического мужского отделения.
Несмотря на русское имя-отчество и еврейскую фамилию, он был явно не европейской, а азиатской наружности – кореец или киргиз. Но очень европеизированный – холеный, кругленький, гладенький, пухлые ручки с полированными ноготками, под расстегнутым халатом из белоснежного репса – замечательная импортная рубашка из рифленого шелка и дорогой темно-синий галстук с золотой заколкой. На его письменном столе рядом с монитором компа лежала моя книга «Лобное место», она, я подумал, и была причиной столь доброжелательного приема – если при знакомстве я дарил какому-либо чиновнику свою книгу, его чиновничья отстраненность тут же сменялась доброжелательностью, а речь становилась максимально интеллигентной.
– У нас в больнице, – продолжал Браузер, – работают четыре заслуженных врача страны, два доктора медицинских наук, и я один из них, пять кандидатов медицинских наук, сорок врачей высшей и двенадцать врачей первой квалификационной категории…
За его спиной, на стене, в тонкой рамке висел точно такой же портрет президента, как в кабинете следователя подмосковного СИЗО. И я тут же подумал: все-таки до чего въедливо в человеческом сознании поклонение вождям! Даже в тюрьме и психушке! Но что бы сказал сам президент, если бы увидел тут свой портрет?