Untitled.FR11

Неизвестно

Я просыпался часто, а когда засыпал, отец приходил ко мне и мы беседовали о том, о чём никогда не говорили при его жизни.

На следующий день я сел в Ил-18 и под вечер был в Домодедово, затем ехал на рейсовом автобусе во Внуково, чтобы на Ан-24 добраться до Воронежа. Домой я попал только на четвёртые сутки, отца уже отвезли в Алешки и похоронили на кладбище возле больницы .

Так и остался отец в моей памяти и сознании живым, с его щедрой улыбкой, добрыми, измученными жизнью глазами, теми глазами, которые я видел в по­следний раз в больнице. По странной случайности, шестнадцатого октября - в день его смерти - остался висеть листок отрывного

календаря со стихами Есени­на, которые он так любил. Этот пожелтевший листок с цифрой «шестнадцать» и стихотворением хранится у меня в альбоме вместе с его фотографиями. И сейчас можно прочитать эти чуть наивные, пронзительные строки:

Разгулялась вьюга,

Наклонились ели До земли. С испуга Ставни заскрипели.

А в окно снежинки

Мотыльками бьются,

Тают, и слезинки Вниз по стёклам льются.

Жалобу кому-то Ветер шлёт на что-то И бушует люто:

Не услышал кто-то.

А снежинок стая Всё в окно стучится И, слезами тая,

По стеклу струится.

Рядом со стихотворением - рисунок: дом с тремя окнами, за штакетником - со­гнувшаяся под ветром берёза. Я до сих пор раздумываю: а случайность ли это?

В свои двадцать четыре года, неожиданно для себя, я изменился, хотя вряд ли кто мог заметить во мне явные перемены. Я стал чаще задумываться над всем, что меня окружает, лёгкое скольжение молодого растительного существа по возду­ху закончилось, я услышал натужный скрип «маховика» жизни. Многие вопросы стали оседать в моей голове, не находя ответа, а я лишь старался отбрасывать их подальше: у меня есть любимая работа, которой я отдавал все силы, а вопросы - пусть ждут своего часа.

Мама оставалась одна в пустом большом доме с высоченной крышей, которая стала часто протекать. Я сам с большим трудом залезал на чердак по почти от­весной лестнице, а куда уж ей - с больной ногой.

В очередной свой отпуск я нанял людей, которые занимались ремонтом, и на­казал маме, которая как-то пыталась сама залезать на лестницу, чтобы она никог­да к ней не подходила.

Из всего этого получилась занятная история, которая сильно походила на анек­дот. Поэтому, когда я рассказывал её разным людям, некоторые относились к ней как к выдумке и прятали при этом на лице улыбку. А ведь всё было так на самом деле.

Меня перевели в Белорусский военный округ, и с семьдесят третьего года я летал командиром корабля на самолёте Ил-14. Летом в одном из писем мама сно­ва стала жаловаться на мокрый потолок. Я посоветовал нанять тех же людей, что уже занимались ремонтом, и попросил её, чтобы дождалась, когда я приеду, и не пыталась залезать сама на чердак.

И тут мне подвернулась командировка в Борисоглебск, на родину моих ро­дителей. При возвращении из Борисоглебска мне пришла в голову не такая уж и сумасшедшая мысль: пролететь над своим домом. Трасса, по которой мы воз­вращались, находилась недалеко от населённого пункта Анна, но любое, даже незначительное отклонение являлось грубым нарушением правил полётов. Но был один «ход конём». Если у служб, руководящих полётами, попросить эше­лон «ниже нижнего», то самолётовождение на малых высотах выполняется по правилам визуальных полётов - локатор не «видит» летящий

объект, и службы руководствуются докладами экипажей. По этим правилам, экипажи на собствен­ное усмотрение обходят грозовую облачность и могут менять курс полёта с соот­ветствующим докладом диспетчеру.

Всё было исполнено как по нотам, штурману была поставлена задача вывести самолёт на населённый пункт Анна. Ориентир - церковь с золотыми куполами. Наш дом располагался в половине километра от церкви, и, проложив прямую на карте с востока на запад через обозначенную церковь, мы неминуемо должны оказаться над домом с высокой крышей.

Когда по разрешению диспетчера наш самолёт занял вожделенные сто метров, радист доложил руководящим службам наличие «мощной дождевой кучёвки», обход которой был заранее спланирован «южнее трассы двадцать километров». Сверяя наземные ориентиры с картой, мы шли на Анну, надо было только выйти на церковь с юго-западной стороны...

Выполняя довороты, наконец-то вышли на «боевой курс» и увидели перед со­бой блестевшие на солнце купола церкви. Заметив в остеклении кабины крышу собственного дома, я накренил машину, чтобы лучше было видно: мгновенье - и знакомая крыша осталась позади, а боковое зрение сфотографировало пристав­ленную к стене лестницу и родную фигурку на ней.

«Мама! Что же ты не выполняешь нашего уговора, зачем забралась на лест­ницу? Ведь я тебя видел на ней сверху.» - писал я ей в письме после возвра­щения. И через неделю получил от неё письмо, где она писала: «Саня! Большой самолёт пролетел совсем низко над домом. Я аж испугалась. А потом подума­ла: не ты ли?»

Вот так из жизни рождаются авиационные байки, но бесспорным оставалось одно: жить маме одной в доме без удобств, да ещё с такими соседями, как Ма­рия, дальше невозможно. Я уже сам имел двоих детей, и нужно было подумать о том, как продать дом с высокой крышей и переселить маму в Воронеж, пока ещё мог помочь наш друг Николай Александрович Евсигнеев - председатель облис­полкома.

В обсуждении этой проблемы приняли активное участие Володя и Зиночка, Мильманы и мы с братом. Было решено продать дом с условием выселения через полгода, чтобы за это время можно было получить квартиру в Воронеже. Сам Николай Александрович взял на контроль оформление документов на квартиру после продажи дома.

Было неимоверно жалко расставаться с садом, берёзами, посаженными руками папы, но жить маме в одиночку, вдали от всех родственников, с травмированной ногой, тоже было невозможно.

Вскоре, благодаря Евсигнееву, мама переехала в Воронеж, на улицу Юниса Янониса, в однокомнатную «хрущёвку» с совмещённым санузлом. От Зиночки, с улицы Куцыгина, можно было за десять минут доехать на трамвае. Теперь я мог видеться с мамой благодаря тому, что мы частенько летали из Беларусии в Воро­неж, на заводской аэродром, по странной случайности находившийся поблизости с улицей Янониса. Мой экипаж заселялся в гостиницу, а я наливал в плоскую фляжку спирт и ехал к маме.

Для неё это была всегда неожиданность, она открывала дверь квартиры на третьем этаже, всплёскивала руками, с сияющими от радости глазами начинала суетиться в маленькой кухоньке, где едва помещались три человека. Я привозил из Минска продукты - обычно колбасу, сало, крупы и всякую всячину, - и мы устраивали с ней пир: она выпивала со мной три рюмки спирта и много рассказы­вала, вспоминая папу, прожитую жизнь. Меня удивляла, её память. Она помнила всё, даже фамилии людей, окружавших нашу семью в скитаниях по области.