Untitled.FR11

Неизвестно

День клонился к вечеру. Зина прибежала неожиданно и разбудила Пашу в се­стринской, где она прилегла на кушетке. «Иди, зовёт!» - только и сказала она, но лицо её было бледным как мел.

Глаза Ивана были широко открыты, он казался спокойным. Опираясь на по­душки, он поднялся высоко, широко расставив руки по спинке кровати.

– Паша. Зиночка. дорогие мои!
– сказал он неспешно и без привычной одышки.
– Сейчас я умру.

Паша попыталась что-то сказать, но он перебил её:

– Паша, помолчи! Ко мне пришло это, когда я спал. стало невыносимо. я такого не знал. это оно. я видел его. Прошу, похороните меня в Алешках, здесь - не хочу! Так хотелось собраться ещё раз с моими друзьями. Не успел! Ничего не успел.

Неожиданно

он вздохнул что было силы и замер, потихоньку сползая вниз, его глаза удивлённо смотрели на женщин, безмолвно застывших возле его постели.

* * *

И всё-таки друзья Ивана собрались ещё раз под крышей его дома. Нет, они не забыли его, как нельзя забыть песню собственной души. А он и был для них этой песней, песней их молодости, их прошлых переживаний и надежд.

Проститься с ним кроме родственников приехали Евсигнеевы, Троепольский, Мильманы, пришли сослуживцы по работе и много народа со всего посёлка. Были здесь и известные нам Розенфильда с Амелией, тихонько болтавшие на тризне, как будто ничего не случилось. Конечно, дело привычное - что жизнь, что смерть. Они сами давно уже умерли и теперь наблюдали за всем с известной долей опти­мизма, иронии и немножечко - печали. Им был симпатичен Петрович, но ведь Создатель и не приставит своих слуг к кому попало! Теперь сам Иван зажжётся звёздочкой на небосклоне в лаборатории Создателя, и, кто знает, может, он имен­но его образу и его опыту, превратив прошедшую жизнь в сгусток воздуха, пору­чит вести достойных продолжателей жизни, каких-нибудь восемнадцатилетних юношей с горячими и верными сердцами.

Свои отчёты они уже отправили и теперь наслаждались совместным общени­ем, гадая, куда их теперь назначат.

Глава 3 1

АЛЕКСАНДР

(из воспоминаний)

Телеграмма пришла на третий день, после того как я вернулся из отпуска в часть, ее принёс мой друг, капитан Шушунов. Суббота, утро. Я сижу в комнате офицерского модуля на кровати и тупо смотрю в листок бумаги, на котором не­ровными буквами на желтоватых полосках отбито три слова: «Папа умер приез­жай». Да этого не может быть! Я должен верить этому листику? Два первых слова неумолимы, я снова и снова смотрю на них, и листок в моих пальцах дрожит вместе с ними.

К действительности меня возвращает Славка:

– Пойдём к Алтухову, только он тебя может выручить! Если ты вылетишь в Петропавловск в понедельник, то уже никак не успеешь!

Алтухов - замполит - временно исполнял обязанности командира части вме­сто нашего грузина, Юрия Ивановича Хинткирия. Сюда, на Камчатку, он прибыл со всесоюзного испытательного полигона - Капустина Яра и при случае всегда вспоминал: «А вот у нас в Капь-яре.» С его полного, с двойным подбородком лица не сходила добродушная улыбка, он был медлителен в словах и жестах, в его крупной фигуре было много основательности, неторопливости. Про таких гово­рят: этот не разгонится!

С утра, несмотря на субботу, он был на аэродроме, в своём кабинете. Капитана с лейтенантом принял приветливо, с улыбкой, предложил сесть.

– Да, собственно, и сидеть нам некогда, - ответил по праву старшего Шушу­нов.
– Вот, у вашего пилота отец умер. Ему надо помочь срочно отправиться в Петропавловск.

Шушунов - начальник секретной связи ЗАС и комендант гарнизона - сам был из «ракетчиков», из части, которая отслеживала запуски ракет с Байканура, и при­шёл к Алтухову только как мой товарищ, он понимал, что лейтенанту, начинаю­щему службу, проще отказать в прсьбе, чем ему, камчадалу с опытом.

С лица Алтухова сползла улыбка, и он проникновенно сказал:

– Что ж, Марчуков, прими моё соболезнование! Это ж надо! Ведь только при­был из отпуска! Но помочь ничем не могу. Самолёт на Елизово спланирован на вторник, можем дать по срочной заявке - на понедельник,

не раньше.

– Понедельник - это уже поздно! Только срочную заявку на сегодня! Можно оформить как санрейс. Больного Вам гарантирую!

– Нет, ребята! Такое решение я принять не могу! В конце концов, я не коман­дир и не могу взять на себя такую ответственность!

– Геннадий Викторович, это как раз тот случай, когда надо думать не о том, как спасти свою задницу, а как принять единственно правильное, командирское решение!
– Шушунову нечего было терять, он не подчинялся Алтухову. Шея и внушительный подбородок замполита покраснели, щёки надулись:

– Нет и нет, ребята! Лучше не просите! А насчёт задниц, капитан, я поговорю с Вами в другом месте.

– На здоровье!
– рубанул Шушунов и развернулся на каблуках.

«Трепло ты собачье! Сделать ровным счётом ничего не можешь! А ещё зам­полит!» - думалось мне, и глухая ярость к этому добродушному человеку, кото­рого я ещё вчера считал довольно милым, росла во мне. Мы вышли из кабинета, вернулись с аэродрома в городок и пошли на берег океана, где огромные волны с глухими ударами рассыпались о гальку.

Славка в задумчивости смотрел на низкую облачность, из которой сыпало мел­ким дождём, и я надеялся, что он может что-то придумать. Крепко пройдясь в адрес Алтухова, он повернулся ко мне:

– Вот что: ты иди домой, а я в штаб, попробую через наше командование.

Через час Славка пришёл расстроенный, достал из наших запасов бутылку

водки:

– Глухо, стоят стеной! Ничего не получается!

Водка на меня не действовала. Я почему-то поминутно смотрел на стрелки часов, будто пытался поймать что-то ускользающее . Через час прибежал солда­тик, посыльный из штаба:

– Товарищ капитан, радиограмма по ЗАС!

Вернулся Шушунов довольный, похлопал меня по плечу:

– Тебе повезло! Просят принять для дозаправки полярный ИЛ-14. А дальше они пойдут на Чокурдах и Черский, Билибино. Там, по-моему, есть рейсовый Ил-18, через Тикси - на Москву.

Белый самолет с красным хвостом Магаданского управления, разведчик ледо­вой обстановки и рыбных косяков, сел у нас через два часа. В Чокурдахе не было погоды, экипаж принял решение ночевать, а рано утром я был уже на аэродроме вместе с лётчиками. Я смотрел на привычную процедуру подготовки самолёта к вылету и вспоминал, как на Камчатке объявился мой брат Борис. Он плавал тогда на исследовательском судне, базировавшемся во Владивостоке, и я неожиданно получил от него шутливую телеграмму, с пародией на японское произношение: «Сизу гостинице «Владивостокской» Сизу пью цай приезжай». До меня не сразу дошло, что он на Камчатке, но нам всё же удалось свидеться, и мы с ним были страшно довольны... Скорее всего, он уже приехал домой и хоть что-нибудь по­может маме.

Мы сделали две посадки в местах, о которых писал Пикуль в своём романе «Камчатка - любовь моя». Эту книгу я прочёл гораздо позже, и, читая, вспоминал те места, по которым пролегал мой печальный маршрут, и в памяти моей живо вставали скромные постройки жилых сборных модулей и гостиниц в Черском и Чокурдахе...

ИЛ-18 летал на Москву через день, мне пришлось ночевать в Чокурдахе в хо­лодной гостинице. Я был один в большой комнате с несколькими кроватями. Тем­нело быстро. Я зашёл в местный буфет, купил жареной рыбы, вернулся в номер. Из плоской нержавеющей фляжки налил полстакана спирта, долил воды. Спирт обжёг горло, я отщипнул кусочек рыбы и, накрывшись шинелью, откинулся на подушку. Прошлую ночь не спал совсем, поэтому быстро провалился в темноту, не помню, сколько спал. Во сне явился отец, мы с ним долго разговаривали, и сон был настолько живым и ясным, что ко мне пришло успокоение: «Да какие глупости! Кто тебе сказал, что я умер?» - говорил отец, и мне стало легко, но, проснувшись ночью от холода, я вновь вернулся в действительность и вновь на­лил себе в стакан спирта.