Untitled.FR11

Неизвестно

И вот теперь он лейтенант и служит на Камчатке. Вот куда занесла судьба! В шестьдесят седьмом они отметили с Пашей её пятьдесят, а он в это время летал в Вязьме, а затем в Грозном на истребителях. Паша переживала, изводила себя страхами, а он её успокаивал своеобразно: «Ты в Вязьме была в окружении, а он там сейчас летает. Напиши, пусть попробует домик Вьюговой найти, тот, где ты сидела в погребе». Но по весне начался паводок, и на аэродроме «Двоевка», что под Вязьмой, от воды вспучились бетонные плиты, в том числе и те, которые начали укладывать немцы для стартовых площадок «ФАУ». Сына перевели в Грозный.

В первый свой отпуск

Александр привёз с Камчатки красной рыбы, несколько трёхлитровых банок икры и жирную атлантическую сельдь в больших круглых банках. Такие деликатесы они и не помнили когда ели. Привёз сынок и бутылку отборного армянского коньяка, купленную им в Москве. Этой минуты, когда он появился у калитки в форме лейтенанта авиации, забыть нельзя.

Иван долго водил его по саду, напоминая о том, какие деревья они сажали с ним вместе, а какие он посадил уже без него. Сын вырос, возмужал и был очень похож на Пашу .

Олечка решила сдавать экзамены в медицинский институт в Воронеже, но не прошла по конкурсу и как-то даже не переживала по этому поводу. Серьёзно взяться за подготовку у неё не получалось, она часто засыпала за учебниками, на самые ласковые слова Ивана отвечала раздражённо. Взяв деньги у своей тёти Зины, она неожиданно укатила в Ленинград, да и осталась там, заявив, что ей там нравится и она будет работать на крупном заводе «Электросила», набирающем рабочих с предоставлением общежития и прописки.

Вот так они с Пашей остались одни, и Иван стал подумывать о пенсии. В июне шестьдесят девятого ему исполнилось шестьдесят, но уходить пока не предлага­ли - Аннинское сельхозуправление нуждалось в специалистах.

Летом семидесятого Иван много работал в саду, окреп, чувствовал себя гораздо лучше. Его лицо загорело от постоянного пребывания на солнце, он чаще стал улы­баться и шутить. Паша узнавала в нём прежнего Ивана, каким он был в молодости.

А у неё с ногой становилось всё хуже и хуже. Все домашние обязанности взял на себя муж, и после того как Паша побывала в Воронеже у известного хирурга, ей прописали сильнодействующее лекарство. Через какое-то время она снова стала ходить, а вскоре - правда, с палочкой, - вышла на работу в больницу.

Именно в это время к ним зачастила Маша, смазливая, разбитная бабёнка, ни на минуту не закрывающая рот. Ей не было ещё сорока лет, она была женой Ана­толия Токарева, рабочего совхоза. Их участки соприкасались огородами, а дом выходил на соседнюю улицу. Маша заходила к Паше то за солью, то за спичками, и ее живой говорок легко переключался с одной темы на другую, а быстрые глаза как бы ненароком пробегали по кухне и комнатам. Она притворно вздыхала, де­лясь своими проблемами, да рассказывала о своём бестолковом, пьющем муже. Поговаривали, что детей у них не было из-за её бурных похождений в молодо­сти, да и сейчас её синие глаза под чёрными бровями продолжали искриться, а статная осанка и высокая грудь привлекали внимание мужчин. Когда появлялся Иван, Мария деликатно прерывала разговор и исчезала, уважая статус хозяина, и Паша ценила эту её деликатность, тем более что только ценой усилий Марчукова им удалось получить участок в этом районе. Анатолий когда-то был работником МТС у Ивана, и неплохим. Но почему-то после женитьбы запил.

Паша не знала, а Иван не считал нужным докладывать ей, что Мария заходила и когда хозяйки не было дома. Её болтовня носила лёгкий, ни к чему не обязы­вающий характер, разве что улыбка была

щедрее, полные губы обнажали белые, здоровые зубы; как бы невзначай сдвигалась юбка одной рукой, обнажая колено, когда она поднималась по ступенькам, да глаза лучились больше обычного...

Так Марчуковы постепенно привыкли к соседке, и даже иногда Мария помо­гала Паше убраться по дому, учитывая её трудности с ногой. Паша считала необ­разованную женщину ниже положения, которое занимала их семья, и относилась к ней снисходительно.

Гром грянул среди ясного дня неожиданно. В один из последних летних дней Паша пришла с работы чернее тучи, сразу легла на диван и разрыдалась.

– Пашенька, что случилось?
– присел рядом Иван.

– Это тебя надо спросить, что случилось!
– ответила она сквозь рыдания.
– Опять ты за старое! Конечно, кому нужна хромая жена!

– Да в чём дело, в конце концов? Ты можешь объяснить?

– Уже в больнице говорят о тебе и нашей соседке!

– Вот те раз, ты в своём уме?

– Я-то в своём, а вы с ней совсем спятили! Давай эту гадюку сюда!

Оказалось, что «гадюка» уехала в деревню, к своим родителям. Пока шёл к

соседям, Иван вспоминал её разговорчики о том, что «его жёнка совсем больна, а он-то мужик хоть куда!», её игривые телодвижения, которые можно было рас­ценивать как угодно... Она даже пыталась его один раз приобнять, пришлось оса­дить женщину, повысив голос: «Маня! Оставь эти шутки, а то скажу Анатолию!» «Ой, пужалась я тваво Анатолия!» - отвечала соседка.

Иван не оставил так этого дела, съездил в больницу к санитарке, распростра­нявшей слухи. «Дык ить сама ж Машя и болтала про всё. Говорить, ты - ейный мужик, и что, дескать, ты у неё в кармане. А мне Пашу жалко!» - бормотала по­жилая женщина.

В доме воцарилась невыносимая обстановка. Паша не верила мужу и засела писать письма сыновьям о том, что стала никому не нужна, что всё, что она сде­лала для «папы» и для детей, теперь не имеет смысла и что ей лучше умереть, чем жить в такой невыносимой обстановке. Причём саму суть дела она не объясняла, и сыновья, переписываясь меж собой, решили, что её болезненная мнительность связана с травмой. Александр прислал письмо, в котором успокаивал мать и ско­ро обещал приехать в отпуск.

Иван решил подавать в суд на соседку Токареву, но Паша воспротивилась: «Не хватало нам шума на весь Аннинский район! Вот так тебе платят за твоё добро! А может, ты и раньше с ней путался, а теперь решил поселить под бочок?»

Марчуков хватался за голову двумя руками и уже перестал чувствовать под но­гами землю. Он приходил на работу и ловил взгляды с затаённой улыбочкой или откровенные усмешки. За что на его голову свалилось это, когда, вырастив детей, он уже думал о спокойной и размеренной жизни в собственном доме? Разве люди хуже диких собак, которым не живётся в своём жилище и они стремятся обгадить чужое, чтобы оставить на нём метку своего запаха, метку своего несчастья? Да, у Мани нет детей и муж пьяница. Да, у них маленький домик с малюсенькими окошками, за которыми никогда не рассветает и никогда не поют песен, а он воз­вел дом большой, с просторными светлыми окнами, из которых слышны песни. Как же он раньше не разглядел эту простушку Маню? Он попытался всё это вновь и вновь объяснить Паше, но жена не хотела его слушать. Не было больше сил хо­дить на работу, и в первых числах октября он решил взять больничный.