Untitled.FR11

Неизвестно

Раздался выстрел, пуля ударила в ветви, осыпало снегом, но он не чувствовал холода.

– Па-па!
– услышал Иван звонкое, и ещё раз: - Па-па!

Пашка с крыльца бросилась в своем легком платьице, босиком пробежала два десятка метров и обхватила ручонками солдата.

Тот, кто стрелял, был пьянее других, готовился исправить промах. Поднял об­рез во второй раз, но его товарищ, не сводивший глаз с девчушки, неожиданно положил руку на ствол, опустил его. Вторая пуля зарылась в землю.

– Всё! Айда!
– сурово изрек спаситель лесника.

Иван, не дожидаясь выстрела, упал в снег, прикрывая

своим телом дочь. Когда поднялся - во дворе никого не было.

Еще не померк последний серый свет сумерек, но темень уже поглощала все вокруг - тени от деревьев лежали на истоптанном снегу. Иван босой ковылял к хате, прижимая к груди маленькое тело дочери, по его щекам текли слезы: « Кровиночка ты моя родная».

* * *

В этот же день и в такой же час нагрянули антоновские повстанцы, борцы за свою, крестьянскую землю, в село Алешки, что неподалеку от железнодорожной станции Народная. Вот ведь: конники - народ, и в избах, которые они жгли и гра­били, жили тоже крестьяне. В общем, народ, да не тот!

Большинство бедной молодёжи Алешков потянулось к новой власти: у неё, этой власти, свет виделся в помыслах. Те, кто уверовал в неё, радостно ожидали прекрасное, незнакомое, и вряд ли кто мог толком сказать, как все будет в реаль­ности. Это было похоже на ожидание «Царствия Божия», обещанного Христом верующим: бедным все простится, богатых призовут к ответу, а потом бедные по­лучат всё и заживут как никто и никогда. Сбыться могли только два последних слова: никто и никогда. Но для верующего результат не важен, важна сама вера. Она может свернуть горы!

Молодёжь Алешков шла в комитеты бедноты - комбеды. Собирались активи­сты чаще всего у пятнадцатилетнего сироты Ваньки Лопарева, в избе его умерших родителей. Здесь юноши грезили о переустройстве мира, читали стихи известных и народных поэтов Черноземья Кольцова, Никитина. Но большее впечатление на всех производили стихи неизвестного автора о революционере. Эти слова пере­писывались на клочках бумаги и передавались из рук в руки. Приходил к Лопарю и одиннадцатилетний Ванятка Марчуков. С замиранием сердца он слушал, как складно читает трагическую оду о свободе Петька Шувалов:

Как дело измены, как совесть тирана,

Осенняя ночка темна.

Темней этой ночи, встает из тумана

Видением мрачным тюрьма.

Кругом часовые шагают лениво.

В ночной тишине то и знай,

Как стон, раздается протяжно, тоскливо:

Слу..шай... Слу...шай!

Не дни и не месяцы– долгие годы

В тюрьме осуждён я страдать.

А бедное сердце так жаждет свободы.

Нет, больше не в силах я ждать!

Здесь штык или пуля, там - воля святая!

Эх, темная ночь, выручай!

Будь

хоть одна ты защитницей нашей!

Слу..шай! Слу...шай!..

Узник прыгает с каменной стены, но шум услышали часовые: «Забегали люди, огни замелькали, и вот словно ожил острог.» С пулей в груди вместо долго­жданной свободы остаётся лежать под тюремной стеной арестант, успев сказать на прощанье: « Прощай, свобода! Жизнь, прощай!» «Слушай! Слушай!» - как эхо, продолжает звучать под стенами тюрьмы. Конечную строку каждого куплета Петя не декламировал, а пел - протяжно, надрывно, так, как это делали охранни­ки острога.

Стихотворение вызывало бурю оваций. Ваня Марчуков слово в слово за­помнил всю балладу, когда оставался один, пробовал декламировать, подражая Петьке. Острог в сознании деревенского мальчишки тесно был связан с ушедшим царизмом, а свобода - с новыми ветрами. А пока эти ветры приносили суровую повседневность: председатель комбеда, составляя списки будущих колхозников, ходил по избам и каждый раз молча выкладывал на стол заряженный наган.

Столкновение человеческой мечты о лучшем и древнего инстинкта - мир как добыча - предполагало кровавую развязку. Учение Спасителя породило в своё время небывалый духовный подъём среди верующих, но теперь новая мечта о равенстве была готова похоронить под развалинами старого религию первого на земле человека, идеи любви и справедливости которого дали столь глубокие кор­ни. А ведь большинство мальчишек - активистов пели в церковном хоре и еще буквально вчера их дела и поступки сверялись с библией .

* * *

Конников было около сотни. Ручейками они растекались по двум улицам в Алешках, вскоре стали слышны крики. У селян, принявших новую власть, за­бирали лошадей, коров, одежду, продовольствие. Когда стемнело, стали сгонять в пустующий амбар комбедовцев. Строение поставила новая власть на месте сго­ревшего склада Скоргина. Всего набралось двадцать четыре активиста, в основ­ном молодые, почти мальчишки. Не попали в их число Лопарев да Марчуков Ваня - посчитали сопливыми!

Два пьяных антоновца выводили по одному активисту со связанными руками, вели за две сотни метров по свежевыпавшему снегу на пустырь. Патроны берег­ли, жертву рубили шашкой. Петьку Шувалова вели последним. Около часа, ожи­дая своей участи, он крутил ладони, завязанные сзади, пока веревки не ослабли. Петя, как и все, шел раздетым, босиком по снегу, держа руки за спиной, сжимая пальцами веревки, чтобы не свалились в снег.

В тулупах и бараньих шапках пьяные мужики еле волоклись, останавливались, припадали к бутылке.

– А што, - сказал один из них, сделав очередной глоток, - хлебни, коммуняка, напоследок, хоть ты и нехристь поганая!

Петька не стал отказываться, глотнул из подсунутого ему в рот горлышка во­нючей самогонки. Вскоре он увидел кровавый снежный наст, тела, лежащие нич­ком в разных местах, и понял, что его поставят на колени, и дожидаться этого никак нельзя. Он остановился, покрепче упёрся ногами. Когда убийца поднял саблю, Петро выкинул из-за спины руки, толкнул бородача что было сил; со вто­рого рванул винтовку, висевшую на плече, и, словно лопатой, двинул прикладом по голове растерявшегося крестьянина.