Untitled.FR11

Неизвестно

.Неожиданно я проснулся. В свете керосиновой лампы увидел мужчину в во­енной форме: он сжимал маму в объятиях, странно поворачивал голову, будто ис­кал ртом чего-то, пытаясь повалить маму на спину. Военный отводит руки мамы, которыми она упёрлась ему в грудь, по-бычьи нагибает свою голову.

Я понял, что это не игра. Мужчине нужно что-то, чего мама не хочет, но он сильнее и вот-вот одержит верх.

Я закричал, яростно вцепился в мужчину и принялся колотить его руками, но­гами, головой.

Лица человека не помню, помню только, что оно

было бледным, на лбу бле­стели капельки пота. Мама, плача, прижала меня к себе, и я почувствовал себя спасителем.

Спустя много лет я узнал, что таким вот образом мы вступили в конфликт с начальством, прибывшим, как и мы, из России. Вскоре начальство официально вызвало подлежащую мобилизации гражданку Киселёву (ребёнок-то на руках - чужой!). В кабинете предложили выбрать: или поддерживать «хорошие отноше­ния» с владельцем кабинета, или отправляться на фронт.

Мама бросила в наглеца чернильницу.

.Наверное, это было в тот последний вечер, перед нашим отъездом. Дед си­дел на корточках, привалившись спиной к глиняному дувалу. Он как-то долго и странно смотрел на меня, будто собираясь сказать что-то. От его взгляда мне стало беспокойно и холодно, и я стоял перед ним неподвижно. Потом вздраги­вающей ладонью дед легонько погладил мою голову и отвернулся.

Он так и не сказал мне ни единого слова.

Глава 14

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Паша не перебивала сестру вопросами. Она сидела рядом на полке вагона, сжимая её ладонь обеими руками, и невдомек было полякам, почему эти женщи­ны так заняты собой и не обращают на них никакого внимания.

Паша слушала жадно, смотрела в потемневшее лицо Ани: вспоминая, сестра заново переживала события, в глазах её появлялись слёзы .

– Вернулась я из района, зашла к Вере Петровне, сели мы с ней и давай ре­веть .

На следующий день повезла Борю в Чимкент, оформлять в детский дом. По дороге держалась, чтобы не сорваться. Ни о чём он, бедный, не догадывался и пошёл туда даже с охотой, увидев много детей, спросил только, скоро ли я за ним приеду. Пришлось обмануть, что уезжаю ненадолго.

И пошла я обратно, не видя дороги. Может, мы в последний раз с ним разгова­ривали. Одна надежда на письма, которые отправила в Воронеж, - может, хоть одно до отца дойдёт. Если меня убьют на войне, останется Борька один. Его улыбка так и стояла перед глазами - всю душу выворачивала!

Вернулась в Карабулак, собралась, барахлишко оставила у Бекбулата. Дед прощался со мной туча-тучей, ещё больше почернел с лица. Борьку он полюбил как родного, души в нём не чаял. Как-то раз, во дворе это было, схватилась я за хворостину, для острастки, конечно, уж больно довёл чем-то. А дед с оглоблей на меня: «Не мога трог Бору! Не мога трог!»

Повезли нас в Ташкент, там одели всех в форму, посадили в эшелон. Привезли в Баку, разместили в горах. Однажды по тревоге подняли, вновь погрузили всех в эшелон и повезли ночью. Бомбёжка была, но, славу богу, пронесло. Где-то в степи выгружались, шли пешим

строем, потом опять ехали. Прибыли на место назначения, опять налетели самолёты и давай бросать бомбы, часто и много. уж больше ничего не запомнила - меня сильно контузило. Очнулась в госпитале. Спасибо врачам, хорошие были люди - и русские, и казахи, - вытащили меня с того света, а когда выписали, подчистую демобилизовали и даже дали провожа­того до места.

Я сразу в Чимкент. Чувствовала себя не очень хорошо, сильно болела голо­ва, плохо слышала, но об этом и думать не хотела - слава богу, жива осталась . Душа изболелась, как там мальчик мой ? Оказалось, слава богу, жив, здоров, под­рос, худенький - кинулся ко мне: «Мама, мамочка! Как долго тебя не было!» Я нашла его в комнате для игр, где было много детей. Вошла казашка с подносом нарезанного хлеба, все дети бросились к ней, за несколько секунд поднос опустел, а Борька так и стоял рядом со мной, заглядывая в глаза. «Ничего, - сказала ка­зашка, - если вы пойдёте со мной, я вам тоже дам по кусочку». Но у меня в вещ­мешке была еда, и хлеб был, и мы заспешили домой, к деду.

По дороге он мне показывал зажившие раны на ногах: оказывается, у него вы­скочили чирьи, и их вскрывали в лазарете.

. Вернулись мы в Карабулак, Веру Петровну уже не застали - ей прислали вызов, она уехала с детьми на родину. Бекбулат нам обрадовался, принял как род­ных. Он и работать меня устроил в артель, где работал сам. В уборочную мы по­могали колхозникам, возили хлеб на элеватор. Стала я получать зарплату, паёк, и мы с Борькой не так уж и плохо зажили, я даже купила ему кое-что из одежды .

Глава 15

ДВЕ МАМЫ

(из воспоминаний Бориса Марчукова)

Ночью я неожиданно проснулся: в тусклом свете лампы увидел женский си­луэт в военной форме и подумал, что мама опять уезжает на фронт. Я бросился к ней, обнял её, но когда поднял глаза, увидел незнакомое лицо .

Меня снова уложили, а утром я увидел за столом рядом с мамой Аней незна­комую красивую женщину в новенькой военной форме с накрест идущими через высокую грудь скрипящими ремнями, с пистолетом на боку, и эта женщина об­няла меня и сказала, что она - моя настоящая мама. Поражённый, я оглянулся на маму Аню, и тогда она, с трудом выговаривая слова, объяснила: «Да, правильно - это мама-Паша, она тебя родила, но потом ушла на фронт, биться с фашистами, а я заменила её».

И тут они обе заплакали, глядя на меня, а я удивился ещё больше. Недавно у меня не было ни одной, а теперь нашлись сразу две - это ж хорошо, чего тут пла­кать? Пускай у меня будут две мамы, я согласен. Военная мама мне очень понрави­лась, я не слезал с её колен, не подозревая, что при этом переживает мама Аня.

Я так и уснул на коленях военной мамы. В тот вечер ( мы были в гостях) меня оставили спать у русской женщины, работавшей с Аней, потому что в нашей ком­нате нам не поместиться, а нести меня сонного не было смысла.