Улыбка льва
Шрифт:
— Вашу прозу еще называют… — она забавно морщит лобик и что-то разглядывает на потолке, — прозой ганглиозного направления… Так ведь? Каждый из аспирантов считает за честь защититься по одному из ваших приемов…
Насколько он всегда избегает подобных разговоров, настолько сейчас откровенничает.
— Психологический роман — это когда автор имеет понятие о нечто большем, у него есть запас прочности, и он водит читателя на веревочке…
— Какой вы всезнайка! — она обрывает его, как школьница, догадывающаяся о своих чарах.
— … с некоторого момента
— Никогда бы не подумала — вы все такие надутые.
— … но маленьким девочкам, у которых должны быть только одни мальчики на уме, совсем не обязательно это знать.
— Вот уж за кем не бегала…
Теперь и со стороны Тамилы он зарабатывает снисходительно-простительную улыбку.
Хуже всего при жизни стать бумажным классиком, — ехидно вздыхает Мемнон.
— Я была бы не против такого папочки…
У Леонта такое состояние, словно на него опрокинули ведро ледяной воды.
Не распускай нюни, — вздыхает Мемнон. — Мыслям можно выделить ровно столько места, сколько можно, но не больше.
— Ты нас явно недооцениваешь, — замечает Тамила и обнимает Леонта за плечи.
— Ничуть! — возражает Анастасия.
— Если бы я был вашим отцом, — мельком он замечает, что Тамила совершенно не намерена прийти на помощь, — я бы высек вас за такие комплименты.
— Значит, я все-таки вас расшевелила?!
— Не нахожу это очень приятным.
— Зато полезно, — вставляет фразу Тамила и загадочно трогает мочку уха.
— Кому как… — соглашается Леонт.
— Всегда интересно, как реагирует знаменитость на репортерские штучки. — Анастасия столь естественна, что у Леонта нет сил злиться.
— И она тоже? — спрашивает Леонт у Тамилы.
— Семейная традиция, — кивает она. — Пока три полосы в еженедельнике.
— Надеюсь, это не домашняя заготовка?
Конечно же, он даже знает, что она может ответить. Заарканивать чужие души — ее основная черта. Искушать под любым предлогом — любимая игра, в которой она никого не жалеет, а низводить до состояния кающегося грешника — неосознанное стремление.
— К тому же, насколько я помню, — продолжает девушка, — вы сами провозгласили, что все мнения — всего лишь "суть одного единства!".
К такому он подготовлен еще менее — цитировать по памяти, хотя в обеих женщинах нет ни капли фальши.
"Чертов возраст, — думает он, — как она ее воспитывает?"
— Еще минута, и у меня лопнет чувство юмора, — сознается он обреченно.
— Ура! — девушка хлопает в ладоши, — один ноль! один ноль!
— Надеюсь, я доставляю вам истинное удовольствие? — спрашивает Леонт, все еще чувствуя досаду.
— Мне кажется, — говорит девушка, — нам есть о чем сегодня поговорить.
— Да, я буду у Данаки.
— Я не хотела вас обидеть…
— Это удел всех мужчин, — сознается он, — периодически подвергаться атакам длинноногих
— Ну, тогда до вечера, мы ждем, — говорит Тамила, наклоняясь для поцелуя.
— Я, как примерная дочь, тоже должна проститься, — говорит девушка и прикасается к его щеке. На мгновение он совсем рядом видит ее глаза с волнующими зеленоватыми вкраплинами. Она даже дышит, как маленький загнанный зверек.
Тамила берет дочь за руку и уводит. Со спины они кажутся ровесницами.
"Двадцать лет назад у нее вряд ли был еще кто-нибудь, — думает Леонт. — Она просто морочит мне голову. Хотел бы я знать, что это значит".
Леонт подходит к швейцару, и тот украдкой, так, чтобы никто не видел, сует в ладонь записку. По лицу, по дурашливости — ответа не будет, — дернуть за веревочку хлопушки, отпустить надувной шарик. Леонт, поддаваясь таинственности телодвижений, отходит, разворачивает и в недоумении читает: "Фравуз тоде монтзиз…" [1] Бумага, на которой сделана надпись, до странности знакома. Несомненно, он где-то ее уже… Леонту даже кажется, что… Разве только… Вдруг записка разом вспыхивает. Леонт едва успевает стряхнуть ее на пол. Пепел жесткий, как фольга. Швейцара уже нет. Леонт пожимает плечами и направляется к лифту. Его номер — на седьмом этаже с видом на море. Он всегда предпочитает номера на верхних этажах, чтобы не пахло кухней. Хотя последние годы он никуда не выезжает, ему приятно вспомнить былые привычки.
1
("Когда ты исчерпаешь этот мир…" (квири)
"Глупая выходка", — думает он.
— Послушайте… ик… — Кто-то наваливается и повисает на плечах.
Леонт инстинктивно делает шаг в сторону и подхватывает сползающее тело.
Тертий — почетный член журнала Star Arabian Desert, человек, о котором невозможно составить определенное мнение, разве что лицезреть его сияющую оболочку.
На лбу у него, как лошадиное тавро, слово "дурак".
Кажется, он сильно пьян. Голова болтается, как у марионетки, ноги подламываются в самых неожиданных местах, а шкиперская бородка растрепана и сбилась набок.
Его лозунг:
Doch wenn du meine Verse nicht lobst
So lab ich mich von dir scheiden! [2]
— Черт зна… никогда не… а, впрочем… кельнская водица… а?
От него разит, как из выгребной ямы.
Местное пиво — определяет Леонт.
— … зубной эликсир… — заявляет Тертий.
— Поздравляю, — говорит Леонт.
— Послушай, ик… где здесь туалет? — Для такой длинной фразы Тертию приходится порядком сосредоточиться. Взгляд блуждает по отражению мира.
2
Но если ты не похвалишь моих стихов, Я разведусь с тобой! (нем.)