Ultraфиолет (сборник)
Шрифт:
Товарищ поднял неясный взор и попросил в счет будущих барышей шестьсот у.е. Сергеев тоже знал, что даст только триста (последние на крайняк), заранее попрощавшись с авансом на будущие проекты, дал и забыл, понимая, что просящему еще хуже.
В голове Сергеева зазвучала детская песенка «Мечтать! Надо мечтать детям орлиного племени».
Он понимал, что за столом сидят не орлы, а дятлы, мечтающие о том, что никогда не случится.
Ночью к нему пришел Лао-цзы, сел рядом и торжественно сказал: ну вот, теперь ты можешь начинать путь. Сергеев повернулся на другой бок, ему надо
Ограбление со счастливым концом
Серое питерское утро не радует, но жить нужно и работать тоже, для того чтобы видеть солнце не 60 дней в году.
Так думал Алекс Латт, известный в Питере нелегальный банкир, державший в съемной хате на Пяти Углах обменный пункт для граждан, занимающихся противозаконной деятельностью на ниве насилия и проституции; особой категорией были отъезжающие за кордон стада сынов Израилевых, продающих свое нажитое непосильным трудом. Для легализации их незаконно нажитых денег иностранного происхождения им нужен был он, и они встречались на этой хате, к общему удовольствию.
В 92-м году карательный закон по валюте работал, как фордовский конвейер, на руках безопасно можно было держать только 50 долларов, за остальные лишние бумажки с президентом США давали шесть полновесных лет с конфискацией, а это больно.
Алекс нес сумку с текущей наличностью для обмена синеньких финских марок, зелененьких американских и немецких марок цвета шоколада «Молочный» Сестрорецкой фабрики детского питания.
Понедельник – день тяжелый для банкира, в этот день после ударного уик-энда вся заработавшая валюту публика шла сдавать ее Алексу, а уж потом спать, гулять и готовиться к новым подвигам.
Сын православной иудейки и чухонского папы, Алекс соединил в своей крови умеренность и основательность папы – профессора Тартуского университета и горячую импульсивность в сочетании с быстрым подвижным умом еврейской мамы, плюс рост под два метра. Вполне симпатичное, интеллигентное лицо, очки и приличные манеры, хороший английский и навыки кулачного боя неплохо подготовили юношу к перестройке, которая бурно началась.
Меланхолически прикинув, сколько он сегодня наживет, Алекс повеселел, солнце далекой Болгарии показалось ближе. «Все, – подумал он, – еще две недели полопачу и на море». В минуты радостного предчувствия всегда звучала в голове песня Smoke on the water неподражаемой группы Deep Purple, басовый запил вначале дал ритмичный ход ноге, и он открыл первую дверь в парадное.
Как только Гиллан спел первую фразу, Алекс ощутил на своей шее железные пальцы с грязными ногтями, понял, что это наезд, и попытался стряхнуть шакала, но за второй дверью его уже ждали.
Он слышал о них, но не видел, это были братья Черепановы – их звали так за то, что они работали кувалдой, разбивая головы не желавшим расставаться с «бабосами» – так в Питере ласково называют то, что в Москве брезгливо называют «бабки» и «бабло».
Он узнал по руке, упершей ему в лоб ствол, что парни из «синих», не спортсмены из Института Лесгафта, разгружающие «фиников» от лишней одежды и денег, наколка на руке с перстнями не оставляла надежд. Получив
Очнулся он под лестницей, над ним стояли два Черепанова, в руках у них блестели сталью два штык-ножа, их размер показывал, что на каждый штык можно надеть по три Алекса, считать варианты смысла не было, его повели в квартиру, где состоялся следующий акт их пьесы, видимо, с трагическим финалом. Навязчивая музыка «Реквиема» стучала в голове у Алекса, он начал прощаться с этим светом, не подготовив на том приличных условий.
На хате его посадили на стул в кухне и сковали руки под собственными коленями – поза совсем некомфортная, но выбирать не пришлось, началась беседа.
Первый Череп:
– Ну что, сучок, ты нам не нужен, дай пятьсот тонн – и ты свободен как птица!
Алекс не сразу понял размер предполагаемой суммы, таких денег на руках в Питере еще тогда не было, у него в металлической коробке от печенья были все личные сбережения тридцать восемь тысяч долларов, пять тысяч бундесовых марок и десятка финских, и все, какие пол-лимона?
Алекс постарался ответить вежливо и убедительно:
– Таких денег, бродяги, у меня нет и сроду не было.
Второй Череп взял из-под телефона том «Желтые страницы» и резко ударил по черепу башки Алекса для прояснения мозга – получилось. Алекс на минуту потерял сознание, а когда очнулся, увидел на газовой плите металлическую плошку, в которой кипятят шприцы для инъекций.
Пиздец! Наверное, это «сыворотка правды», дурь или другая херня, по большому счету ему было все равно: внутривенные инъекции он не переносил в любом виде, терял сознание. Польза от этой особенности организма была: он никогда не смог сесть на иглу, иногда мог попыхтеть, но на иглу – никогда.
Разлепив глаза, он сказал разбитыми губами, глядя на бурлящие пузырьки:
– Меня нельзя колоть.
– Ни хуя себе! – сказал Первый Череп. – Не таких фраеров кололи и тебя, гондона, сделаем в лучшем виде.
– Нет! Вы не поняли, мне шприц в вену нельзя, я вырублюсь!
Молодой отморозок с отъехавшими мозгами повторил удар «Желтыми страницами», пока Алекс пытался договорить об особенностях своего организма.
Руки под коленками затекли, ноги онемели, в мозгу Алекса летали версии чудесного спасения, но он даже не мог заорать, ломануть в окно, пятый этаж питерского дома-колодца не давал ни одного шанса, вода в плошке булькала в апогее, надо было что-то делать.
Алекс сказал:
– Я поеду с вами без укола, покажу тайник, все отдам! Без базара!
– Не сцы! Это снотворное! Сразу не сдохнешь! Сделаем укол и поедем потрошить!
Он знал, что сначала заберут «бабосы», а потом Черепановы распотрошат его в два штыка, его покажут в «Шестьсот секунд» некрасивого и мертвого, стало очень жалко себя.
Булькала плошка, пузырьки лопались в мозгу Алекса, он смотрел на плошку, не отрывая глаз.
Почему-то вспомнился верхний бар гостиницы «Виру» в Таллине, где он зажигал юношей в год Олимпиады, на регате он срубил тогда первые доллары, разгрузив команду Нигерии по академической гребле, обменял их доллары на рубли по курсу один к одному.