Улей
Шрифт:
Но в этом новом мире ничто не происходит просто так. Все друг другу должны и повязаны по рукам и ногам. Мы заключили с ней нерушимый договор на Перекрестке миров, и в ответ ведьма выполнит мою волю.
Она вытащит тебя из печального золотого лабиринта между мирами. Даст тебе умереть по-настоящему и перейти в новый цикл. То же произойдет со мной после завершения сделки.
«Какая же ты тупица, Рут, – как наяву слышу я ее брюзгливый голос. – Ты могла пожелать себе смерть! Ты могла пожелать себе жизнь! А
Мы с тобой стали связаны в тот момент, когда наши дороги разошлись. Я сказала, что найду тебя, а на перекрестках заключаются все сделки. Каждое слово, произнесенное там, – контракт. Каждое обещание – на века. Так сошлись нити и стянулись узлы.
Теперь мы скованы, но это не ошибка. Я чувствую, что должна тебе помочь. Часто спрашиваю себя: кто мы, Винсент? Две заблудшие души в океане мрака? Две травмы, которые так безупречно сошлись в момент нашей смерти? Я не знала тебя при жизни. Может, ты был хорошим человеком, а возможно, полнейшим ублюдком, сам сказал: тебя застрелили – и правильно сделали. Но, думаю, ты стал мне ответом. На Перекресток приходят, когда ищут. Там молят и получают. После смерти я просила только об истине, и кто-то направил мои стопы к тебе.
Мне никогда не удавалось найти свою дорожку самой: такой уж родилась. Я – зрячая слепая, ведомая, слуга. Единственное, в чем вижу свой смысл сейчас, – послужить твоему спасению. Мне почему-то кажется, ты его заслуживаешь.
Знай, что я слышу тебя, Винсент, одинокий узник двух дорог. Твой голос живет в моих снах собственной жизнью. Только я знаю, где тебя искать. Когда у меня была возможность, я просила у Господ за тебя, а не за себя.
Ведь, как только выйдешь из мрака ты, за тобой выйду и я.
Больше всего Рут не любила воскресенья. В эти дни Кларисса отсыхала у себя дома, поручений не было, дел – соответственно, тоже. Ей ничего не оставалось, как пялиться в телевизор, создававший иллюзию чьего-то присутствия.
Единственной компанией был паук на потолке спальни, сидевший там уже несколько дней. Рут его не трогала. У всех свои дела в этом мире, так зачем же им друг другу мешать?
За окном порхали с ветки на ветку птицы, а солнце прошивало листья, бросая на стены ажурные тени. В доме царила тишина. Никто не ныл, не клянчил обнимашек, не гремел посудой, не спускал воду в туалете по сто раз. Значит, Хаблова все еще нет.
Последние две недели он жил у Клариссы. Они виделись, когда он пришел за вещами. Ему оставалось только посочувствовать: это в любом случае будет болезненное ученичество.
Данила обещал заскакивать, но визитов не было, значит, бабка припахала его по полной. Рут предпочитала думать, что он занят или даже в плену, но ей не нравилась мысль, что, возможно, он о ней забыл. Потому что она уже стала считать его другом, и других в ее положении не было.
Что она делала все это время?
Свою работу. Приходила к незнакомым людям по наводкам ведьмы, заключала с ними сделку, забирала у них кровь. Такой вот нехитрый труд. Свежесть крови Клариссу не интересовала, поэтому
В то воскресенье ее вконец достала неопределенность, и она набрала ведьме с утра пораньше. Трубку взяли сразу.
– Алло…
Голос как вой проржавевших труб.
– Надо увидеться.
– Я помню. Занозы в заднице не забываются. А моя заноза – это ты.
– Ты меня своими обещаниями уже месяц кормишь. Я хочу поговорить с Господами. Что-то я не в курсе, как они выполняют обещание, данное мне!
– А ну замолкни! – прошипела Кларисса. – Я не могу влиять на процесс. Ты свою часть еще не выполнила. Работы непочатый край.
– А я вообще этот край увижу? Я пол-Германии объездила и уже чувствую себя Бундесбанком по забору крови. Ты не сказала, когда моя работа закончится. И что с Винсентом творится, я тоже не знаю.
– Мы что, промежуточные отчеты должны тебе слать? – тоненько хихикнула ведьма. – С твоим отморозком ничего не сделается. Оттуда, куда он угодил, выхода нет. А дело наше имеет конец, осталась половина.
Рут примолкла, но в ней по-прежнему кипело недовольство. Кларисса не давала напрямую поговорить с Господами, а именно от них зависел успех дела. Ведьма рассказывала, что они могут творить великие чудеса, но пока у девушки было ощущение, что ее просто используют.
Кларисса поймала паузу и взяла вожжи беседы в свои руки:
– Слушай внимательно. Ты меня задолбала своими звонками. Будешь выделываться, мы вообще можем расторгнуть контракт. Болтайся дальше среди людей, только уже без гарантий и без твоего призрачного парниши. Ты меня поняла?
– Ты не сможешь, – нервно усмехнулась Рут. – Это договор на Перекрестке.
– Ты – никто, последнее звено в системе, – жгла ее своими злыми словами бабка. – У тебя нет права голоса, и Господа подобрали тебя из милости. А еще в пункте нашего контракта не стоит, что мы должны что-то сообщать о ходе твоего дела. Раз Господа пообещали, то сделают. Поэтому не мельтеши. Это был твой последний звонок мне, поняла?
С этими словами Кларисса бросила трубку. Рут в бешенстве уставилась на дисплей телефона. Некоторое время она боролась с гневом, но безуспешно. От злости хотелось спонтанно что-нибудь разрушить. После смерти в ней появилось много неконтролируемой агрессии, которая раньше не была ей присуща.
Кларисса, гнойная старая жаба, питающаяся чужими унижениями. Все должны плясать под ее дудку…
Убить бы ее и всех, кто приложил руку к тому, что Рут так глупо встряла между жизнью, смертью и обещанием, которое должна выполнить.
Но виноватых нет.
Или же есть? Вдруг само зажглось старое воспоминание, когда она только пришла к Клариссе и та начала ковыряться в ее жизни, как в плохо сваренной каше:
«…Порча на тебе, милая… Сглазили еще в детстве. Тяни еще… Императрица перевернутая. Женщина с двумя детьми: дочки у нее. И глаз черный. Всех сглаживает. По тебе проехалась от души. Да и маме твоей досталось. Ее зовут Альма…»
Внутри вдруг стало тихо. Она замерла, вслушиваясь в звуки уходящего вечера, словно пытаясь найти в них призрачный след той зацепки, что всплыла в голове.